Глава 4 "Гладий" Часть 2

3 эра, 475 кольцо, амфитеатр в Гундаре, столице Хондруфера.

Осенний месяц воды¹⁰ отдавал сыростью и ливнем в Хондруфере. Красно-жёлтые листья садились в подгоняемую ветром повозку, сотканную из порывов ветра, дабы добраться до земли, где происходила история вашака, доброе сердце и наивный ум которого соседствовали со всепоглощающей тьмой, что ежедневно подкармливалась кровопролитными сражениями на гладиаторской арене. Инстинкты и талант охотника не давали Ахиго проигрывать бой за боем, выходя каждый раз героем арены и любимцем публики, а для себя – убийцей, какими не хотели становиться теперь уже мёртвые его друзья и родственники. Раз за разом он бросался в сражение, чтобы забрать с собой того, кто в ответе за тот ужас, что творится в стенах амфитеатра. И до сих пор Ахиго сохранил весь мрак с того дня, дабы приблизиться к свету хоть на шаг…

 Прямо сейчас Ахиго вновь покидает клетку своей камеры, а выходит в другую – гладиаторскую арену, где сегодня должны схлестнуться сильнейшие воины за право получить свободу и жить полноправным гражданином Хондруферской Империи. В этот раз народ и гладиаторы удостоятся чести видеть воочию действующего императора, Остона Рыжегривого, что воссядет на единственный трон среди трибун и, окружённый со всех сторон слугами, охраной и женщинами, будет наблюдать за сражением, пить и упиваться творящемуся внизу насилию. Именно император определит, удостоится ли победивший гладиатор получить право на свободную жизнь в Хондруфере или же отправится на плаху.

 Народ рукоплещет и кричит при виде своих фаворитов, в числе которых был уже взрослый и мускулистый Ахиго, что снаряжён был рыбацким гарпуном, а из доспехов имел лишь тяжёлый шлем, что своей формой имитировал голову орла – горькая ирония, ибо вашаки ассоциируют свой народ с этими птицами высокого полёта. Когда затрубил горн, Ахиго сразу начал показывать, как стремительно может лететь этот орёл даже внутри клетки: вашак помчался к первому противнику из пятидесяти и моментально нанёс удар в грудь, пронзив копьём лёгкие и тут же вынув орудие убийства. Фанаты Ахиго ликовали, пока те, чьим любимчиком были убитые вашаком гладиаторы, посыпали проклятиями выскочку. А Ахиго, слышавший этот поток ругательств и пожеланий смерти, будто становился только сильнее, ибо что-то внутри пульсировало, придавало сил, отчего острие копья, вонзившись во врага, переставало ощущать плоть, словно удар пришёлся в пустоту. Ахиго это волновало не так сильно, как довольное лицо того, кто наблюдал за этим всем сверху и в растянутой улыбке впитывал все радости этой жизни, пока снизу проходила ожесточённая борьба, где каждый заслуживал хотя бы той толики свободы, которая постижима императору Остону Рыжегривому, что в своих жестах выказывал гладиаторам одобрение, показывая перстень на указательном пальце правой руки – символ древнего бога войны и покровителя воинов давно минувших колец.

 К тому моменту, как Ахиго одолел с десяток соперников, первые капли дождя стали бить вместе с барабанами музыку битвы, а сильный ветер, надвигающий серые тучи, придавал ноты тоски, болезненной и безутешной. И, даже при этом всём, сражение не думало завершаться, ибо трибуны уже единогласно разрывали воздух кличем: "Гладий! Гладий!" – кричали они что есть мочи, придавая своим фаворитам сил, пока слабые падали замертво. И с каждым лёгким – но смертельным – взмахом копья Ахиго, дождь становился всё тяжелее, пока в один момент на арене не осталось всего два гладиатора – два похожих друг на друга зверя, которых посадили в клетку, и теперь остаться должен кто-то один. Ахиго подумал в тот момент: "Этот здоровяк убил столько людей… Если я паду от его руки, много ли потеряю? Если я одолею – много ли получу? Нет. Я здесь не за этим…" Перед тем как пойти навстречу последнему врагу, Ахиго попросил прощения своих павших противников, как вашаки-охотники это делают убитым жертвам, сказав: "Гъямо¹¹, гладиаторы…", после чего встретился взглядом со здоровым антарфером¹², чьи глаза были налиты кровью, а лицо кривило жуткий лик животной ярости. Он достал свой серп, что ранее вонзил в оголённое брюхо гладиатора, который теперь лежит на сыром песке, после чего антарфер указал им в сторону Ахиго, бросив вызов вашаку – последнему препятствию на пути к свободе.

 Трибуны замерли в предвкушении и затихли, пока император лично не выкрикнул: "Бейтесь, я жду!" – и чем дольше Ахиго противился этим словам, тем напряжённее становилась атмосфера среди людей, ведь где это видано, чтобы воле императора не повиновались? Остон нахмурил брови и вцепился рукой в трон от негодования, пока его седые длинные волосы колыхались на ветру. Такую длительную гробовую тишину, которой не бывало со дня открытия амфитеатра, прервал Ахиго, что, ощутив какое-то мрачное счастье, снял свой шлем. Длинные алые волосы выпали и освободились, обняв большие плечи. Ахиго явил трибунам свой лик: краснокожий вашак плакал, а лицо расплылось в дрожащей улыбке – он не мог понять, отчего глаза налились слезами, но уже не мог остановиться, будто сладкая победа и прощение одновременно настигли его, крепко обняли и окутали теплом. То было самым позорным зрелищем на арене за всю его историю, однако император не смел отдавать приказы, повелевать или требовать, будто эта сцена отрезала ему язык. Из трибун послышалось улюлюканье – люди разочарованы и ждут зрелищ, но даже бьющийся в ярости гладиатор-антарфер не думал начинать боя, будто понимал, чего хочет Ахиго: что-то близкое и родное вот-вот выйдет из уст вашака, то, что давно хотели услышать все пленённые гладиаторы за всю историю амфитеатра. И наконец… Голос Ахиго вырвался: "Я видел… Я ведь видел! Я видел, как этот антарфер перед боем судорожно отдавал последние с трудом найденные гроши стражнику за розовый порошок!" Речь шла об эвдамните, сильном наркотике минерального происхождения, распространение которого запрещено во многих странах Зикамеры – с ним воины не чувствуют боли, становятся агрессивными, быстрыми и сильными. После этого всем стало очевидно, почему этот антарфер сегодня сражался с необычным для него буйством. И этот гладиатор хоть и разозлился, считая, что Ахиго испугался и теперь хочет в глазах публики сделать условия сражения несправедливыми – но в память вонзился тот самый день покупки эвдамнита: тот страх, то отчаяние, что навело антарфера на риск, ибо, если он проиграет Ахиго, то все те убийства на протяжении долгих колец были напрасны, и тогда он канет в лету убийцей, так и не получив шанс начать жизнь с чистого листа. Именно это воспоминание подавило злость и настороженность, а следующие слова Ахиго и вовсе прогнали их прочь: "Он боялся, как и я когда-то… как и все гладиаторы… и боится сейчас! Вы считаете, что мы здесь звери, что мы убьём кого угодно за свою шкуру, но вы упускаете одно – настоящие звери те, кто смотрит на всё это и смеётся! Кто рукоплещет, когда пускают кровь! Так готовьтесь, звери, ибо вы создали убийцу – и он пикирует, подобно орлу, и вцепится когтями в горло вашего "Величества", трусливого и жалкого императора!" После этих слов Остон оказался невероятным образом оскорблён, а говорить такие слова напрямую его величеству было невообразимой дерзостью, отчего все трибуны выразили отвращение и злость, а антарфер-гладиатор восхитился храбрости Ахиго даже несмотря на то, что в этот момент вашак лил слёзы водопадом. Искренность, недоступная даже для свободных людей того времени, оказалась смелой дерзостью без права на прощение – Ахиго наверняка казнят, и, хоть он сам это осознавал, ещё не терял надежды перед смертью забрать с собой Остона Рыжегривого – императора, по вине которого гладиаторы живут подобно диким зверям.

 Кровь и слёзы смешались с сильным ливнем – месяц воды покровительствовал над этим местом и теперь сам диктовал правила и окружение внутри рукотворной арены. Гладиатор отдал уважение Ахиго, подняв серп над головой и произнеся имя самого смелого по его мнению воина, после чего, дождавшись его готовности, что есть прыти помчался в его сторону – последняя битва началась!

Ахиго схлестнулся в сражении с гладиатором-антарфером, став соперниками под крики озлобленной толпы, и стук капель дождя о боевые барабаны отдавался пульсом в их сердцах. Копьё встречалось с серпом в агрессивных ударах; и пока гладиатор бился с яростью, в глазах Ахиго даже не было намёка на жажду пустить противнику кровь – что-то иное медленно пробуждалось внутри вашака. Что-то куда более зловещее и страшное, чем ярость и насилие. Удар. Блок. Удар. Отскок и выпад – всё это повторялось циклом и звенело на арене лязгами металла и взывало отдышкой и яростным криком антарфера, однако Ахиго, чьи волосы развивались на ветру, смешиваясь с разлетающейся кровью от ран, не выдавал ни звука. Каждый возглас проклятий в сторону Ахиго словно пытался пробить каменную стену, и слова те были способны оставить на ней трещину. Полоса от серпа на теле вашака, глубокая рана в органах антарфера – таков был размен, торговля ущербом и болью до тех пор, пока один из них не обретёт максимальную выгоду, коей являлась смерть врага. И как бы не была сильна воля антарфера, тьма уже овладела вашаком, посему последний удар оказался заряжён войдерумом тьмы – силой, способной поглощать не только материальные объекты, но и ум. Разум Ахиго был пронзён мрачной мыслью о том, что, победив сегодня на арене, он увековечит своё имя тёмными пятнами в страницах истории вашаков; и в этот же момент голова антарфера оказалась поражена – и не размышлениями или внезапным воспоминанием, а разящим плоть копьём, что запросто поглотило войдерумом тьмы черепную коробку, а затем и мозг, оставив в шлеме теперь уже мертвеца зияющую дыру, из которой сочился алый сок, коим упивался и окрашивался песок под пятой.

 Тяжелое дыхание становилось всё легче; копьё омылось кровью последнего врага; "Гъямо" было отдано гладиатору с должным уважением; ветер переменился, укрепив собой ненависть императора, что ждал смерти Ахиго, однако – Остону на зло – нашлись среди толпы те, кто восторгался сражению, упиваясь победой вашака и делясь ликованием. Они встали с мест трибун и рукоплескали, а за ними подхватывали даже те, кто осыпал краснокожего проклятиями. Теперь все они ждали лишь одного – решения императора Остона Рыжегривого: отдаст ли он честь победителю, одарив свободой, или же отвергнет, посчитав сражение скучным и недостойным наград? Правитель понимал, что, отвергнув Ахиго, среди народа поднимется волна негодования, но его гордость была задета: если даже помиловать гладиатора, то среди людей найдутся те, кто посчитает сей жест признаком слабости, а коль слаб император – слаба и империя. Посему Остон потёр глаза морщинистыми пальцами, после чего огласил с негодованием: "Гладиатор, Ахиго. Сегодня ты бился достойно, в твоих венах течёт кровь хондруферца. Смелость, прыть, сила и хитрый ум – всё это неотъемлемые черты каждого полноправного гражданина Империи…" – после этих слов народ возгордился, а Ахиго уже готовился отправиться на свободу, дабы расправиться с надменным Остоном и отомстить за своих родных, однако это был не конец его речи, и тот продолжил, но уже улыбаясь: "Но ни один честный хондруферец не имеет столько же наглости и невежества, чтобы пытаться таким варварским образом уронить тень на императора и его народ!" – Ахиго уже понял, к чему ведёт Остон, отчего сердце наполнилось яростью, а глаза – слезами. "Именем Императора могучей Империи Хондруфер я отвергаю тебя, Ахиго, бесславный гладиатор!" Народ тихо поддержал выбор императора, и тогда решётки арены стали медленно подниматься с таким скрежетом, что голос Остона казался тихим гулом. Все знали, что звук решёток – дурной знак: звери выходят оттуда, дабы разобраться с остатками гладиаторов, что не желали сражаться, или умертвить нежелательных воинов, коим сейчас является Ахиго.

 На арену выбежали голодные львы, что были не прочь полакомиться вашаком, а в этот момент сценой с восторгом любовался император, желая увидеть скорейшую казнь того, кто уязвил статус его величества. Пока львы не приблизились к Ахиго, он, стоя над трупом антарфера, смотрел в небо и думал: "Отец, мать, я ненавижу жизнь, которой одарили нас боги. Моё сердце переполняет лишь мрак и печаль, что же я могу сделать ими? Как мне сразить тьму в сердцах людей, если всё моё насилие обратилось бесцельным и бесполезным убийством?" Дух вашака был сломлен, и не осталось никакой надежды, ибо всё то, чем занимался Ахиго 15 колец, стало ничем, и теперь ему суждено кануть в лету обычным убийцей, умертвлённым на чужбине. Тучи разлетались на ветру, пока не показали взору Ахиго Сэн, что прятался за серыми, тёмными и жестокими облаками, льющими дождь поражения, – теперь свет стал последним напутствием, вдохновляющим шёпотом: "Ничего не кончено!" В этот же момент один из львов набросился на Ахиго и вцепился мощными зубами в ногу, дав ощутить вашаку невероятную боль – однако это не могло остановить наплыв энергии и духа, отчего на арене разразился неумолимый голос человека, что через пару минут окажется изранен и съеден, но не убит: "Услышь меня, император! Я буду жить и приходить к тебе в сладких снах, порочить твой покой грязью и мраком своей души! Оглядывайся всякий раз, когда будешь выходить из своих покоев! Беги в ужасе, когда завидишь тень, напоминающую меня!" После этих слов в Ахиго вцепился второй лев, раздирая когтями брюхо, однако вашак продолжал яростно скалиться, а его очи пронзали императора, что, стиснув зубы, пугался и гневался наглости и непоколебимости жалкого, свирепого в своём отчаянии гладиатора. "Я не оставлю тебя никогда! После смерти я обернусь тенью, жалкая тварь! Твой народ проклянёт тебя, а семья испугается и избавится, как от безумца! Помни моё имя, император!.." Не успел Ахиго договорить, как третий лев разорвал когтями руку, держащую копьё; от невыносимой боли вашак остановился, а сквозь кровь, пот и слёзы громогласно произнёс своё имя, дабы Остон никогда его не забыл: "Ахиго Чёрный Ворон! Шепчи это имя в бреду каждую ночь, ничтожество, ибо я вернусь за тобой!"

 Тишина. Тьма в глазах Ахиго затмила кровавые брызги и биение сердца прекратилось, однако нельзя было заканчивать свой последний ход одной лишь речью, посему остатки жизненных сил слились с энергией войдерума, дабы предоставить Остону силуэт той самой всепоглощающей тьмы, которой стоит бояться и остерегаться в немом ужасе: вашак поднял к небу окровавленный указательный палец и пустил через него столб тьмы, поглощающий свет настолько сильно, что казалось, будто в воздухе появилась трещина, откуда вот-вот проберутся силы зла. И хоть этот столб продержался всего несколько секунд, а после ничего не последовало, Остон Рыжегривый сжался на троне, вцепившись ладонями в подлокотники, ибо эта сцена впечаталась в его памяти на долгое время, и кто знает, когда воля теперь уже мёртвого Ахиго Чёрного Ворона, пролетая над лысеющей головой старца, сбросит свои перья раздора и мести.