Глава 2 "Гладий" Часть 1

3 эра, 460 кольцо, амфитеатр⁶ в столице Хондруфера.

Хондруфер – империя, некогда бывалая великой державой, с которой все считались и не смели кинуть в её адрес негативного слова, а имя её правителя, Остона Рыжегривого, гремело по всей Зикамере⁷, внушая как страх, так и уважение. Теперь же это всего-навсего отголоски былой славы, что стали жалкой пародией на саму себя, а центром этого несмешного представления, где сконцентрирована вся теперешняя жестокость и честолюбие сошедшего с ума государя и его подданных, стал построенный рабами из южной страны настолько величественный и красивый, настолько же и кровавый амфитеатр Хондруфера. Здесь безвольные сражаются на потеху публике ради мимолётной славы и завоевания кровью собственной свободы. И, когда народ на трибунах восторженно кричит: "Гладий!", упиваясь видами насилия и сражения, те словно пробуждают в безвольных убийцах жажду крови, что в пылу битвы подавляет их человечность, ибо "гладий" – боевой клич, которым когда-то давно пользовался настоящий герой Хондруфера, завоеватель и генерал, способный поднять боевой дух своих солдат одним лишь этим словом, которое по сути своей ничего не означает. Теперь же его восклицает каждый второй простой человек с трибун, желающий посмотреть, как отчаянно сражается за свою свободу человек – посему таких бойцов прозвали гладиаторами. Что же касается лично Остона Рыжегривого, то в последние кольца лишь близкие родственники и двор знали о появившихся в старости негативных чертах – в присутствии императора приходилось несколько раз задуматься, прежде чем что-либо сказать в его адрес, ибо в каждом слове правителю чудились скрытые уколы и неуважение, с коим тот не собирался мириться и мог спокойно отправить на смерть неугодного. Но, даже несмотря на это, преданность подданных была непоколебима благодаря былым заслугам Остона, отчего тот спокойно восседал на троне и медленно, но верно, превращал дворец в собственный театр тотального контроля и откровенного маразма.

 Недавно ставшие рабами и ещё не успевшие прослыть гладиаторами, десятки вашаков⁸ сейчас проводят ночь в тесной общей камере, едва освещённой лишь одним факелом. Эта ночь обещала быть длинной, так как на утро люди этого миролюбивого народа должны были отречься от своих идеалов и принципов, отбросить человечность ради выживания и навсегда забыть о возвращении в родные края, что так дороги каждому вашаку. Вдали от родины их сделают рабами, убийцами, перерезающими глотки своим же родственникам и друзьям на потеху толпе – но тому не бывать. И хоть это звучит героически и красиво, но славного в этом факте почти нет, ведь не бывать доблестному спасению из рук хондруферцев. Десятки вашаков: крепкие мужчины, женщины, старики и энергичные юноши, которых держали в клетках весь путь до Хондруфера – сплотились, дабы вырваться в ночи из цепких лап Хондруфера. Во главе этого малого общества встал старейший из них и провозгласил ослабевшим, спокойным и безнадёжным голосом, будто предзнаменуя конец существования:

– Никто нас не спасёт, кроме нас самих. Наше племя далеко, луга и деревья никогда более не предстанут нашему взору – только мрак этой комнаты остался последним пристанищем. – на секунду старейшина остановился, пройдясь взглядом по комнате и тем вашакам, что в безразличной ко всему безнадёжности вспоминали родину: костёр в центре кланового дома, охотники, вернувшиеся с добычей, девушки, напевающие под покровом алого заката праздничные песни – всё это утеряно. – Но мы всё ещё вашаки, гордые и сильные! – тихо проговорённые эти слова сумели отыскать отклик и разжечь малый светло горящий огонёк надежды. – Нам не бывать для хондруферцев жестокими убийцами! Мы не пойдём с клинком на родича! – тогда в голосе вашака что-то переменилось: отчаяние стало единым целым с надеждой, а решимость соседствовала с трусостью. – И лучше уж умереть вашаками этой ночью, в темноте, чем при свете Сэн пустить кровь товарищу и пасть от его же клинка хондруферским гладиатором! – после этих слов вашаки умолкли и, не сумев отыскать в своём положении ничего хорошего: ни капли того, что даст повод понадеяться на спасение, они с малой толикой безумия согласились со старейшиной – но тот продолжал внушать людям всё больше безумия от отчаяния. – Самоубийство – удел слабых, и мы заклеймим себя позором на всю жизнь, посему нам остаётся лишь душить друг-друга до тех пор, пока не испустим дух. Мы не прольём и капли крови, и сумеем остаться вашаками… – в один момент старейшина осознал, что только что сказал, и, ужаснувшись, ничего уже не мог поделать, так как безумие и отчаяние уже поглотило как его, так и толпу – и лишь один крепкий юнец из этих людей воспротивился и со слезами на глазах заговорил.

– Почему? Почему вы такое говорите? Так ведь нельзя, нельзя же! – эти слова вырвались сами собой от непонимания, ибо дух этого мальчика ещё не был сломлен, однако никто кроме старейшины не внял этим речам.

– А что же… – опустил голову старик. – Что же нам тогда остаётся? – сказав это, старейшина не сумел поднять глаз и взглянуть в глаза мальчика, что был слишком добр к другим, чтобы решиться на это безумие.

– Мы ведь… мы ведь… – как бы сильно не хотел найти ответ на вопрос юнец, он не мог этого сделать, отчего мрак поглощал парня.

– Назови своё имя, мальчик, и я запомню его на том свете. – попытался утешить старейшина парня, но успокоить кого-либо в этой ситуации было невозможно.

– Я… – вытирал слёзы тыльной стороной ладони юноша. – Я Ахиго, сын Железного Ветра. – шмыгнул носом парень, сумев с гордостью сквозь слёзы проговорить имя отца. – Вы его знали, он был охотником… сильным… – ещё больше приуныл парень от фантазии, в которой отец спешит спасти сына и храбро сражается с хондруферцами – однако неизвестно, жив ли он до сих пор.

– Ахиго, ты добрый малец, встанешь последним в… – не смог подобрать старейшина мягкое слово, дабы заменить им "очереди удушения", после чего положил Ахиго ладонь на плечо. – Закрой глаза и жди, пока тебя не позовёт последний вашак – тогда придёт твой черёд. – к этому времени уже все приготовились к этому параду смерти, ибо никого уже не грела надежда проснуться этим утром свободным вашаком.

Веки закрыты. Тьма. Тишина, в которой самые незначительные звуки становятся громче мыслей. Не видно ничего более, лишь тихие звуки от рук, что охватывают кожу и давят до тех пор, пока жертва не захрипит – а далее усиливается хват; падает тело на чьи-то руки, что аккуратно кладут его на холодную сырую землю – парад смерти начался, и безумие отчаявшихся не остановить. Чем больше тел соприкасается с землёй, тем чаще люди начинают говорить, предупреждать: "Я не буду держать на тебя зла", "Я не могу…", "Обними меня напоследок." И чем больше эти люди говорят, тем тяжелее становится держать глаза закрытыми, не завопить в ужасе и забиться в ближайшем тёмном уголку – но нельзя давать слабину, когда уже все решились, а некоторые – мертвы. Ахиго молча ждал своей очереди, дабы его наконец отправили на тот свет: сейчас его не заботила ни гордость вашаков, ни честь – теперь хотелось лишь исчезнуть навсегда из этого мира и не слышать более отчаянных слов и хрипа людей, что без пяти минут окажутся холодными телами на земле. И вот, когда донёсся предсмертный хрип старика, Ахиго окликнули, после чего тот весь встрепенулся и с дрожью в ногах еле сумел раскрыть глаза, а затем его взору предстал самый жуткий в его жизни вид: множество тел тех, с кем он ещё этим вечером разговаривал, подбадривал и весело шутил – все они мертвы, их уста не скажут ни единого слова, а их руки никогда не почувствуют тепла. Осталась лишь груда безжизненных, бездыханных тел, а перед этим всем стояла длинноволосая вашачка с расплаканным лицом, что дрожащими руками пыталась потянуться к шее юноши, но не смогла:

– Прости… Прости! – послышался потресканный беспокойный голос девушки, что воочию видела смерти всех, кто был в центре этого безумия, а остался перед ней один лишь нетронутый всем этим парень, которого она не смогла решиться умертвить. – Прошу, убей меня! – упав на колени, отчаянно закричала вашачка, отчего Ахиго впал в ступор и просто не мог поверить в происходящее.

– Н-но ведь… – не мог найти слов парень, ведь он не ожидал, что ему придётся стать убийцей.

– Избавь меня от этого, прошу тебя! Я исчезну и не буду тебя винить! Прошу тебя! Прошу! – уже в бреду она повторяла эти слова, задыхаясь от слёз.

Тьма в сердце Ахиго взяла верх, когда тот, перед принятием решения, осмотрел комнату, что была полна лишь смертью и мраком, будто сама тьма нависла над этим местом под покровом слепой ночи. Внутри мальчика что-то щёлкнуло: что-то заставило его позабыть обо всём хорошем, что когда-либо было в его жизни – теперь оно не стоит ничего и не идёт в сравнение с тем, что произошло в эту жестокую ночь; и безумие стало покровителем, а насилие – ключом к потере. Ахиго спокойно встал на колени и протянул руки к девушке, что в слезах улыбнулась ему, после чего безумие начало диктовать свои приказы: пальцы коснулись шеи и надавили что есть мочи; сонная артерия билась теплом и отдавалась упругой трубкой в чрезвычайно крепких руках; горло сдавило силой, а лицо девушки налилось кровью. Тяжёлый хрип. Ужас в глазах жертвы соседствовал с благодарностью. Смерть. Чистая и честная в своей жестокости и неумолимости забрала с собой последнего человека, который был жив в этой комнате, и оставила с ужасной травмой юношу, что в окружении убитых друзей, родственников и знакомых оказался единственным живым. Живым и жизнью проклятым, ведь никто – даже он сам, – не мог прервать бытие убийцы, которое он себе предначертал.

Глава 3 "Есть что бросить в бой"

4 эра, 3 кольцо, окрестности города на границе Хондруфера.

На императорском троне Хондруфера творится бардак: действующая власть слабеет, а военная сила падает под натиском своего заклятого врага – страны, что соседствовала на востоке и на протяжении своей многокольцевой истории гордо величало имя Виллион. Когда в очередных мелких стычках на границе силы Хондруфера редели, на помощь приходили наёмники, что наживались на, казалось, бесконечной войне сильнейших держав Зикамеры. Обездоленные и лишившиеся крова, авантюристы и бывшие солдаты – это разношёрстное общество с радостью записывалось в наёмники, дабы прокормить себя мечом. И именно к ним затесался Катор, когда странный дух поделился планом захвата власти: начинать придётся с низов, и в боях заслужить славу перед императором – этим и решил заняться мальчик, оставшийся без рода и племени. Бои закалили его за несколько колец, выковав из пугливого парня сильного юношу, хоть ещё и не мужа. Благодаря новоиспечённому другу-советнику по имени Олег, Катор обучился тактике и искусству фехтования, отчего сумел снискать признание среди банды наёмников, в которой он жил и жизнью своей рисковал в каждой вылазке против виллионцев, дабы через тернии пробраться к мечте – изменить мир в лучшую сторону. Однако в этот жаркий день глава банды наёмников, Каэль Тюльборн, решил пойти на подлую в отношении к своим людям хитрость: не так давно Катор дослужился до командира и сумел получить под своё командование небольшой отряд новичков – и именно этот отряд глава решил отправить на авангард, пока основные силы спокойно наступают на врага, стоя за стеной из людей юноши. Катор даже без помощи Олега смог понять в этом плане, в чём заключается вся подлость Каэля – отряд новичков просто отправят на передовую, как скот на убой, дабы приблизиться к врагу. Это всё разозлило Катора, но выбора не оставалось – пришлось подчиниться приказу и попытаться выбраться из бойни живым. Копья заострены, щиты подняты – настало время схватки с войском виллионцев.

Впереди всего небольшого авангарда стоял Катор, не имея при себе даже верного скакуна, а внутри бушевала обида, подпитывающая желание во что бы то ни стало выйти из этого боя живым, дабы посмотреть главе наёмников в глаза и своим существованием заявить: "Не недооценивай меня!" Новички за его спиной, завидев в километре превосходящий их размеры отряд, не могли унять дрожь в руках, дабы спокойно держать копья наготове. Вот-вот на них налетят вооружённые до зубов уверенные в своей победе конные войска, обрушив всю мощь на беззащитных солдат неудачи, подгоняемых лишь желанием заработать – тогда как виллионцы сражаются за высокие идеалы и готовы биться за них до последнего.