Глава 2

Я приехал в Екатеринбург ранним утром. Город встречал меня промозглым октябрьским ветром и низким небом, которое, казалось, нависало над крышами, готовое рухнуть. С вокзала я поехал не в гостиницу — я поехал на улицу Карла Либкнехта, туда, где когда-то стоял дом инженера Николая Ипатьева.

Его уже не было. В 1977 году дом снесли. Решение о сносе, как я узнал позже, подписал лично Юрий Андропов, а исполнял — первый секретарь Свердловского обкома Борис Ельцин. На месте дома теперь стоял храм-на-Крови — огромное белое здание с золотыми куполами, построенное в начале 2000-х. Оно казалось неуместным среди типовой советской застройки, как памятник на месте преступления, который сам стал достопримечательностью.

Я постоял у входа, глядя на аккуратные клумбы и таблички с историей. Туристы щелкали фотоаппаратами. Экскурсовод рассказывала о страданиях царской семьи, о святости последнего русского императора, о том, как сегодня здесь молятся за Россию. Ни слова о головах. Ни слова о том, что я приехал сюда выяснять.

Я не пошел внутрь. Вместо этого я отправился в архив.

Областной архив Свердловской области — серое здание на окраине центра, где пахнет пылью и бумагой, а в читальном зале всегда тихо, как в библиотеке. Меня встретила пожилая сотрудница с внимательными глазами, которая, узнав, что меня интересует «дело Романовых», сразу спросила:

— Вы к нам в первый раз? У нас тут многие ходят. Ищут, проверяют. Только мало кто находит то, за чем пришел.

— А что ищут? — спросил я.

Она усмехнулась:

— Правду.

Я попросил материалы следствия Колчака. Она посмотрела на меня с интересом:

— Это вам не здесь искать. У нас копии, и то не все. Оригиналы — в Москве, в ГАРФе. Но кое-что есть. Готовы работать?

Я кивнул. Через пятнадцать минут я сидел за столом с папкой, на которой было написано: «Дело об убийстве бывшего императора Николая II и членов его семьи. Материалы следствия Н.А. Соколова. Копии».

Я открыл папку и начал читать.

Следствие, которое вел Николай Алексеевич Соколов, началось в феврале 1919 года, когда Екатеринбург был уже занят белыми. Соколову было тридцать семь лет. Он был опытным следователем, специализировавшимся на особо важных делах. До этого он вел расследование убийства Григория Распутина и знал, что такое работать с делами, где правда переплетена с ложью, а каждый свидетель говорит то, что выгодно ему или тем, кто его послал.

Но дело об убийстве царской семьи было другим. Слишком много свидетелей. Слишком много улик. И слишком много желающих эти улики уничтожить.

Соколов работал быстро и методично. Он допросил десятки людей — от охраны Ипатьевского дома до жителей окрестных деревень, от участников расстрела (тех, кого удалось захватить) до случайных прохожих, видевших что-то в ту ночь. Он собрал вещественные доказательства — пули, осколки, обгоревшие остатки одежды. Он провел эксгумацию того, что было найдено в Коптяковском лесу.

И он пришел к выводу, который тогда, в 1919 году, прозвучал как приговор.

Я перелистывал страницы. Вот протокол допроса крестьянина деревни Коптяки. Вот описание места сожжения. Вот акт осмотра шахты, куда были сброшены тела. Вот список найденных предметов.

И вот — то, что я искал.

В своей книге «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», изданной во Владивостоке в 1922 году, генерал Михаил Константинович Дитерихс — тот самый, кто руководил следствием со стороны военного командования — подробно описал то, что увидела комиссия Соколова.

Я нашел эту книгу не в архиве, а в библиотеке Уральского университета, куда меня отправила все та же сотрудница. Книга была старой, с выцветшим переплетом, страницы пожелтели, но текст читался легко.

Вот что писал Дитерихс:

«По прибытии в Екатеринбург, немедленно было приступлено к следствию. Для осмотра места происшествия — шахты и местности вокруг нее — мною было выделено две тысячи солдат. Они тщательно исследовали окрестности. Ножами был снят весь дерн, просеяна и промыта вся земля под ним и ил из шахты. Были найдены следы двух кострищ. Вокруг них и в шахте обнаружены: обгорелые остатки одежды и обуви убитых, немного ценностей, а также тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием. Кроме того, найдено двенадцать кусков какого-то беловатого вещества, смешанного с глиной. Вещество издает сильный запах сала и легко крошится в руках. По внешнему виду очень похоже, что это растопленное со сжигаемых тел сало, смешавшееся с глиной из-под костра».

Две тысячи солдат. Снят весь дерн. Просеяна вся земля. Промыт ил из шахты.

Такое расследование невозможно было провести в 1991 году, когда останки нашли в Коптяковском лесу члены свердловского клуба любителей истории. У Соколова и Дитерихса были ресурсы, которых не было у энтузиастов. У них была власть, время, люди.

И они нашли то, что не нашли другие.

Я перечитал этот абзац раз пять. Особенно меня зацепила фраза: «тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием».

Кости, разрубленные топором.

Зачем рубить кости? Если цель — уничтожить тело, достаточно сжечь его. Но если тело уже сожжено, кости остаются. Их можно измельчить, можно закопать, можно развеять пепел. Но рубить топором?

Рубят топором, когда нужно отделить части тела. Голову. Руки. Ноги.

Или когда тело уже не целое и его нужно расчленить, чтобы оно поместилось в огонь.

Я отложил книгу и взял другую — «Материалы следствия Н.А. Соколова», изданные в Берлине в 1924 году. Там были более подробные описания.

Вот что Соколов пишет о найденных предметах:

«Среди прочего были найдены: обгоревшие остатки женской обуви, пряжки от поясов, пуговицы от военной формы, осколки стеклянных флаконов, несколько полуобгоревших драгоценных камней, два десятка пулевых оболочек с вытекшим из них свинцом, а также топор, которым, по всей вероятности, пользовались при расчленении тел».

Топор. Найденный на месте сожжения.

Соколов не сомневался: тела были изрублены топорами на куски, облиты серной кислотой и сожжены.

Но главное открытие ждало впереди.

«Ничего похожего на черепа или зубы обнаружить не удалось», — писал Дитерихс.

Это была не просто деталь. Это был ключ.

Черепа не сгорают. Зубы не сгорают. Даже в самом сильном огне кости сохраняются, пусть и в виде фрагментов. Но тридцать осколков от крупных костей — это не череп. Это позвонки, ребра, трубчатые кости.

Если на месте сожжения нет черепов — значит, черепов там и не было. Их отделили до того, как тела попали в огонь.

Соколов и Дитерихс сделали этот вывод сразу. Но они пошли дальше. Они начали искать — куда могли деться головы.

И нашли.

В той же книге Дитерихса есть глава, которая называется «О вывозе голов в Москву». Она написана сухим, протокольным языком, но от нее веет ледяным ужасом.

*«Следственной комиссией было установлено, что вечером 19 июля 1918 года комиссар Голощекин — представитель Свердлова на Урале — выехал из Екатеринбурга в Москву в отдельном вагон-салоне. С собой он вез три тяжелых по объему ящика».*

Я перечитал это несколько раз. Я уже знал эту историю из других источников, но здесь, в официальном документе, она звучала иначе.

Дитерихс продолжает: