Глава 1

Я начинал это расследование с убеждением, которое разделяют девяносто девять процентов моих соотечественников: судьба останков царской семьи давно и окончательно установлена. В школе нам рассказывали о расстреле в Ипатьевском доме. В девяностые годы, когда я начинал работать журналистом, все газеты писали о захоронении в Петропавловском соборе. Были споры, были сомнения, были заявления Русской православной церкви об отказе признать останки подлинными. Но суть оставалась неизменной: останки найдены, идентифицированы, захоронены. История закрыта.

Я ошибался.

Мое расследование началось не с письма из Новоалтайска, хотя именно оно придало мне сил и смысла. Оно началось с документа, который я случайно нашел в Российской государственной библиотеке, копаясь в подшивках старых журналов. Это был номер «Вестника Русского христианского движения» за 1995 год — тонкая брошюра, отпечатанная на серой бумаге, которую эмигрантские круги распространяли в России в ту пору, когда слово «эмигрант» еще звучало как приговор. Внутри я нашел расшифровку заседания Государственной комиссии по изучению проблем, связанных с перезахоронением останков Николая II и его семьи. Заседание состоялось 15 ноября 1995 года. На нем, с учетом позиции Русской православной церкви, были сформулированы десять вопросов, без четких ответов на которые идентификация не могла считаться полной.

Я перечитал этот список несколько раз. Вот он, в том виде, как был опубликован:

Проведена ли полная и научно обоснованная медико-криминалистическая идентификация всех останков?

Проведено ли полное антропологическое исследование костных останков?

Проведена ли полная стоматологическая экспертиза?

Проведен ли полный анализ материалов следствия Н.А. Соколова (1920-е годы) и современного следствия?

Изучены ли полностью и сопоставлены ли между собой протоколы допросов участников убийства и уничтожения тел?

Изучен ли вопрос о том, что голова Николая II была отделена после убийства?

Проведены ли генетические исследования останков с привлечением зарубежных специалистов и получены ли однозначные результаты?

Изучены ли полностью данные о физических недостатках и заболеваниях членов царской семьи?

Проведено ли сопоставление данных о повреждениях на костях с описаниями травм, полученных членами царской семьи при жизни?

Получены ли неопровержимые доказательства того, что найденные останки принадлежат именно Николаю II и его семье?

Десять вопросов. И ни одного внятного ответа.

Я тогда еще не знал, что комиссия так и не даст на них ответов. Что через три года, 17 июля 1998 года, останки будут торжественно захоронены в Петропавловском соборе, а большинство вопросов так и останутся висеть в воздухе. Что Русская православная церковь откажется признать идентификацию, и этот отказ так и не будет преодолен.

Но уже тогда, читая этот сухой список, я почувствовал неладное. Почему вообще возник вопрос об отчленении головы? Зачем задавать его, если нет никаких оснований подозревать нечто подобное? И почему в списке он стоит рядом с такими «техническими» пунктами, как стоматологическая и антропологическая экспертизы?

Я начал копать.

Первое, что я сделал — попытался восстановить хронологию событий, о которых знал только из школьных учебников и популярных статей. Но чем глубже я погружался в документы, тем больше убеждался: официальная версия, которую нам преподавали, держится на удивительно шатких основаниях.

Вот что известно, если отбросить домыслы и остаться в рамках фактов.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге, в доме инженера Николая Ипатьева, были расстреляны одиннадцать человек: бывший император Николай II, его жена Александра Федоровна, их дети — Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и цесаревич Алексей, а также приближенные: лейб-медик Евгений Боткин, камердинер Алоизий Трупп, повар Иван Харитонов и комнатная девушка Анна Демидова.

Одиннадцать человек. Это число не вызывает сомнений. Оно подтверждается десятками источников — от показаний участников расстрела до записок чекистов, от протоколов допросов белогвардейского следствия до воспоминаний жителей Екатеринбурга, слышавших стрельбу в ту ночь.

Одиннадцать человек ушли в подвал Ипатьевского дома. Одиннадцать человек не вышли оттуда живыми.

А теперь — вопрос, который станет главным в этой главе: сколько тел было найдено в Коптяковском лесу под Екатеринбургом в 1991 году?

Девять.

Девять скелетов, а не одиннадцать.

Я долго не мог понять, как это возможно. Одиннадцать человек убиты, а найдено девять. Куда делись двое? Этот вопрос задавали себе и следователи Колчака в 1919 году, и советская прокуратура в 1990-х, и ученые, проводившие экспертизу.

Ответ, который дала Государственная комиссия, звучал убедительно, если не вдумываться.

Комендант Ипатьевского дома Яков Юровский, главный организатор расстрела, оставил после себя несколько версий произошедшего. Самая подробная из них — так называемая «Записка Юровского», написанная в 1920 году и хранящаяся в архивах. В ней он описывает, как после расстрела тела вывезли в лес, пытались сбросить в шахту, но потом решили уничтожить иначе. И вот что он пишет о судьбе двух тел:

«Трупы Алексея и Демидовой были сожжены, остальные облиты серной кислотой и закопаны в землю».

Красивое объяснение. Два тела сожжены до тла, поэтому их не нашли. Остальные девять — закопаны, поэтому их нашли.

Все сходится. Если не задавать лишних вопросов.

Но я задал.

Главный вопрос: почему версии Юровского можно верить? Или, точнее, почему комиссия предпочла его версию всем остальным?

Потому что была еще одна версия. И принадлежала она не кому-нибудь, а другому непосредственному участнику тех событий — комиссару Петру Ермакову. Тому самому Ермакову, который руководил вывозом и уничтожением тел. Тому самому Ермакову, который в 1920-1930-х годах с гордостью рассказывал пионерам и рабочим о своей роли в убийстве царя.

Ермаков утверждал совершенно другое.

По его словам, были сожжены все тела. Все одиннадцать. Полностью. Пепел зарыт под кострищем. Никаких «царских останков» в лесу быть не может в принципе.

Два участника одного события. Два человека, которые не могли не знать правды. И они говорят прямо противоположные вещи.

Кому верить?

Комиссия 1990-х годов, недолго думая, выбрала Юровского. Почему? Формально — потому что его записка была более подробной и «технологичной». Неформально — потому что версия Юровского позволяла объяснить наличие девяти скелетов, тогда как версия Ермакова делала их существование невозможным.

Но если версия Ермакова верна, то скелеты из Коптяковского леса — не царские. Вообще не царские. И тогда вся история с идентификацией, генетическими экспертизами и торжественным захоронением в Петропавловском соборе — грандиозная мистификация.

Я не утверждаю, что это так. Я только фиксирую: выбор версии Юровского был не научным, а прагматическим. Без него нельзя было объяснить найденные останки. А останки нужно было объяснить, потому что в 1991 году их уже нашли, и спрятать обратно в землю было нельзя.

Но был еще один источник. Самый, пожалуй, важный.

Следственная комиссия, назначенная адмиралом Колчаком в 1919 году, работала по горячим следам. Ее возглавлял следователь по особо важным делам Омского окружного суда Николай Соколов — человек, которого сегодня можно назвать главным экспертом по делу об убийстве царской семьи. У него не было причин врать. У него не было политической задачи доказать или опровергнуть что-либо. У него была задача установить истину, пока не остыли следы.

Комиссия Соколова провела колоссальную работу. Генерал Михаил Дитерихс, который курировал расследование, оставил подробнейшее описание того, что было найдено в Коптяковском лесу в 1919 году.

Вот цитата из его книги «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», изданной во Владивостоке в 1922 году:

«Для осмотра шахты и местности вокруг нее мною было выделено две тысячи солдат. Они тщательно исследовали окрестности. Ножами был снят весь дерн, просеяна и промыта вся земля под ним и ил из шахты. Были найдены следы двух кострищ. Вокруг них и в шахте обнаружены: обгорелые остатки одежды и обуви убитых, немного ценностей, а также тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием. Кроме того, найдено двенадцать кусков какого-то беловатого вещества, смешанного с глиной. Вещество издает сильный запах сала и легко крошится в руках. По внешнему виду очень похоже, что это растопленное со сжигаемых тел сало, смешавшееся с глиной из-под костра».

Дитерихс описывает картину полного уничтожения: тела изрублены топорами, облиты кислотой, сожжены. Один из топоров, которым пользовались палачи, был позже найден.

Но есть одна деталь, которую я выделил в этом тексте сразу и которая потом не давала мне покоя:

«Ничего похожего на черепа или зубы обнаружить не удалось».

Тридцать обгорелых осколков крупных костей. Ни одного черепа. Ни одного зуба.

Как это возможно, если тела были сожжены? Череп — самая плотная часть скелета. Зубы — самая устойчивая к огню часть человеческого организма. Стоматологи говорят, что зубы могут сохраняться в кострище сотни лет. А здесь — ни одного.

Следователь Соколов и генерал Дитерихс сделали из этого единственно возможный вывод: головы на кострах не сжигались.

Их отделили до сожжения.

Я закрыл книгу Дитерихса и долго сидел, глядя в стену. В голове не укладывалось. Отрубленные головы — это что-то из средневековья, из времен татарских нашествий или опричнины. Это не укладывалось в образ рациональных, циничных, но все-таки «цивилизованных» большевиков, которые, как нас учили, просто «ликвидировали классового врага».

Но факты — упрямая вещь. А факты говорили: кто-то в 1918 году очень хотел увезти головы с места уничтожения тел.

Следствие Соколова установило еще одну важную деталь. На месте сожжения были найдены следы не только серной кислоты и керосина, но и… трех бочек спирта.

Зачем спирт? Для сожжения тел? Но для этого был керосин. Ни в одних свидетельских показаниях о применении спирта не говорится. Спирт не нужен для сожжения. Спирт нужен для другого.

Для консервации.

Я начал искать дальше. И нашел у Дитерихса описание того, что произошло после того, как тела были извлечены из шахты (куда их сбросили сначала) и до того, как их начали сжигать.

Вечером 19 июля 1918 года, через два дня после расстрела, комиссар Филипп Голощекин — представитель Свердлова на Урале — выехал из Екатеринбурга в Москву. Он ехал в отдельном вагоне-салоне. С собой он вез три тяжелых ящика.

Прислуга вагона удивилась. Вагон-салон — это роскошь, предназначенная для высокопоставленных пассажиров. Грубо сколоченные, перевязанные веревками ящики смотрелись в нем дико. Любопытствующим Голощекин отвечал, что везет образцы артиллерийских снарядов для Путиловского завода.

В Москве Голощекин, забрав ящики, прямо с вокзала направился на квартиру к Свердлову в Кремль. Он жил у Свердлова пять дней. После этого вернулся в тот же вагон-салон и уехал в Петроград. Ящиков с ним уже не было. Они остались в Кремле.

Что было в ящиках?

Среди служащих Совнаркома сразу же начались разговоры. Одни говорили — драгоценности царской семьи. Другие — заспиртованные головы царя и его родственников.

Белогвардейская агентура, работавшая в Москве, доносила любопытные подробности. Предприимчивые американцы из окружения Троцкого, говорилось в донесениях, даже обсуждали возможность заработать на этом: «Ну, теперь нам, во всяком случае, жизнь обеспечена: поедем в Америку и будем демонстрировать в кинематографах головы Романовых».

Я перечитал это донесение несколько раз. Не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в каком-то чудовищном балагане. Головы русских царей — как экспонаты для цирка уродов. Но потом я подумал: а почему, собственно, нет? Для людей, которые убили царя и его детей, не существовало святынь. Для них не существовало ничего святого. Головы Романовых были для них всего лишь вещественными доказательствами.

Следствие Соколова установило еще одну деталь, которая не вписывалась ни в какую логику, кроме одной.

В том же 1919 году, когда белые заняли Екатеринбург, в Ипатьевском доме были найдены странные надписи. На стене расстрельного подвала кто-то начертал строки из Гейне — об убийстве последнего халдейского царя Валтасара и разделении его царства. А рядом — каббалистическую шифровку:

«Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

Следователь Соколов сфотографировал эти надписи. Фотографии сохранились. Я видел их в архиве.

Кто их написал? Участники расстрела? Или кто-то другой, кто знал о готовящемся убийстве? И главное — что означают эти слова? «По приказу тайных сил» — это что, фигура речи? Или указание на то, что за расстрелом стояли не только уральские большевики, но и кто-то еще?

Тогда я еще не знал, что этот вопрос приведет меня к тысячелетней истории, к древней империи, стертой с лица земли, и к мистической мести, которая вершилась через века.

Тогда я только начал понимать: то, что произошло в Ипатьевском доме, было не просто убийством. Это был ритуал.

Но вернемся к головам.

Следствие Соколова собрало множество косвенных доказательств того, что головы членов царской семьи были отделены от тел. Я перечислю их в том порядке, в каком нашел:

Отсутствие черепов и зубов среди останков, найденных в Коптяковском лесу (в 1919 году — вообще никаких, в 1991 году — только девять скелетов, но вопрос о наличии черепов среди них, как я позже выяснил, тоже был непростым).

Наличие трех бочек спирта на месте уничтожения тел — спирт не нужен для сожжения, но необходим для консервации биологического материала.

Свидетельство о трех тяжелых ящиках, которые Голощекин вез в Москву, и о том, что в Кремле говорили о «заспиртованных головах».

Прямые свидетельства участников событий (о которых я расскажу в следующей главе) — от иеромонаха Илиодора, видевшего голову Николая II в Кремле в 1919 году, до публикации в эмигрантском журнале о сейфе Ленина, где хранилась заспиртованная голова.

Статья в газете «Уральский рабочий» от 21 июля 1918 года, подписанная Георгием Сафаровым — одним из организаторов убийства. В ней были слова: «Нет больше Николая Кровавого, и рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита. Получите сдачи — одну пустую коронованную голову…»

«Пустую коронованную голову». Сафаров написал это через четыре дня после расстрела. Он знал, о чем писал.

Слова Ленина, вынесенные мной в эпиграф к первой части: «Надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от преступлений».

С чего бы Владимир Ильич вдруг заговорил об отрубленных головах? Это был просто образ? Или он знал то, что знали немногие?

Я не мог отделаться от ощущения, что все эти факты — пазл, который складывается в одну картину. Но картина была настолько чудовищной, что я не хотел в нее верить.

И все-таки: зачем?

Зачем отрубать головы? Зачем везти их в Москву? Зачем хранить в сейфе Ленина, а потом замуровывать в Кремлевской стене?

Вопрос, который стоял перед Государственной комиссией в 1995 году, не был праздным. И ответ на него мог бы снять все противоречия. Если бы удалось доказать, что головы были отделены, то стало бы понятно, почему показания Юровского и Ермакова расходятся, почему найденных скелетов девять, а не одиннадцать, почему в Коптяковском лесу нет черепов.

Но комиссия, как я уже говорил, так и не дала ответа. Более того — вопрос об отчленении головы Николая II был просто отложен в сторону. Как неудобный. Как слишком страшный.

Я нашел в архивах стенограмму одного из заседаний комиссии. Член комиссии, фамилию которого я не буду называть, сказал дословно: «Этот вопрос не имеет практического значения для идентификации останков».

Не имеет значения? Как это — не имеет значения? Если голова была отделена, значит, череп, который эксперты считали «черепом Николая II», не мог принадлежать ему. Потому что его голова была в другом месте. В Москве. В Кремле. В сейфе Ленина. Замурованной в Кремлевской стене.

Но комиссия предпочла не думать об этом.

Она предпочла захоронить девять скелетов в Петропавловском соборе и объявить, что это останки царской семьи.

Она предпочла сделать вид, что вопроса об отчлененных головах не существует.

Она предпочла ложь.

Или не ложь? Может быть, у комиссии были основания не верить свидетельствам о головах? Может быть, все эти истории — плод воображения белогвардейских пропагандистов, эмигрантских писателей и мистиков?

Я решил проверить.

Я начал с самого, казалось бы, надежного источника — японских специалистов.

В 1891 году, когда наследник российского престола цесаревич Николай (будущий император Николай II) путешествовал по Японии, на него было совершено покушение. Один из полицейских ударил его саблей по голове. Рана была серьезной. Врачи, лечившие цесаревича, утверждали, что на месте удара образовалась костная мозоль — характерное утолщение кости, которое остается на всю жизнь.

На черепе, который эксперты считали черепом Николая II, никакой мозоли не было.

Эксперты комиссии дали этому объяснение: мозоль «перешла» на другую сторону черепа, разрушенную выстрелом, или вообще рассосалась.

Я не медик, но я нашел специалистов, которые объяснили мне: костная мозоль не рассасывается. Она остается на всю жизнь. Это как шрам на кости. Он может быть менее заметным, но он не исчезает полностью.

Но это было еще не все.

В Японии сохранилась повязка с головы раненого Николая со следами его крови. Японские специалисты провели генетический анализ этой крови. И твердо заявили: эта кровь не имеет никакого генетического сходства с костями из Екатеринбурга.

Комиссия проигнорировала и это.

Я сидел в своем кабинете, разложив перед собой документы, и думал. Если японцы правы, то череп из Коптяковского леса не может принадлежать Николаю II. Но тогда — кому он принадлежит? И кто тогда был захоронен в Петропавловском соборе 17 июля 1998 года?

Вопросов становилось все больше. Ответов — все меньше.

Я понял, что мне нужно искать дальше. Нужно найти все свидетельства об отчлененных головах. Собрать их воедино. Проверить каждое. И только тогда делать выводы.

Следующая глава этого расследования — о том, что я нашел. О свидетельствах, которые заставили меня усомниться не только в официальной версии гибели царской семьи, но и в самой природе власти, крови и истории.

Но прежде чем перевернуть страницу, я хочу, чтобы читатель запомнил одну вещь.

В 1995 году Государственная комиссия по идентификации останков царской семьи задала десять вопросов. Без ответов на них, говорилось в постановлении, идентификация не может считаться полной.

Прошло три года. Останки были захоронены.

Ни на один из десяти вопросов так и не был дан внятный ответ.

Особенно — на шестой.

«Изучен ли вопрос о том, что голова Николая II была отделена после убийства?»

Нет. Не изучен.

Или изучен, но ответ показался слишком страшным.

Я тогда еще не знал, что ответ на этот вопрос лежит не в 1918 году и не в 1995-м. Он лежит гораздо глубже. В крови. В символах. В тысячелетней истории, о которой мы забыли, но которая не забыла о нас.

Я узнал это позже.

А тогда, в конце 1998 года, я просто взял папку с документами, положил в нее письмо из Новоалтайска, распечатки статей, выписки из архивов — и поехал на вокзал.

Ближайший поезд на Екатеринбург отправлялся через два часа.

Я успел.