А потом Элен уходила. Она возвращалась к себе домой или уходила по каким-то важным неотложным делам и всё менялось. Магия уходила вместе с ней и раскалённый мёд застывал ледышкой, превращая чай в приторное мутное месиво несочетающихся цветов и текстур. Предметы и мебель спорили друг с другом и не находили ничего даже отдалённо похожего на компромисс. Мне становилось невыносимо находится в этой квартире, которая моментально превращалась в мрачный, перегруженный и захламлённый аляпистый склеп. Я ненавидел это место и ненавидел больше всего то, что в нём не было Элен. Я больше не мог звать это «домом», когда оставался один. И я не ощущал себя здесь живым. Это пугало по-настоящему, поэтому я старался не задерживаться надолго в этой квартире без неё.

Когда уходила Элен, я уходил тоже и бродил по неприветливым, холодным улицам, которые встречали меня, в лучшем случае, недовольными лицами прохожих. Я шёл куда-нибудь, совершенно не важно куда и главное подальше от той жуткой многоэтажки цвета ледяного хрома. На улице не были ни лучше, ни хуже, но хотя бы было не так одиноко. Вокруг были люди, они куда-то шли, что-то думали. И пусть они не обращали совершенно никакого на меня внимания, мне становилось немного лучше от того, что они всё ещё были. Всё ещё ходили и жили свою жизнь, хоть и по-своему странную и далеко не факт, что простую. Сейчас уже по тем улицам никто не ходит, скорее всегда. Сейчас, там, где я спасался от одинокой холодной квартиры, вероятно, вспыхивают яркие языки пламени, согревая наш ледяной Мир.

###

Беременность Элен протекала плохо. Не вся, большую часть времени всё было условно нормально, но вот в какой-то неуловимый момент всё стало совсем плохо. Каждый день я приглашал врача к Элен, приходил и сидел с ней сам. Помогал ей с домашними делами. Мыл полы, стирал бельё, покупал продукты и готовил, всё как она говорила. Я чувствовал, что должен делать такие простые вещи ради неё, ведь она всегда была рядом чтобы помочь мне. А ещё я почему-то хотел делать всё это, хотел сделать её жизнь хоть чуточку легче. Элен с трудом передвигалась, тяжело дышала. Ей приходилось делать ингаляции с какой-то вонючей штукой семь раз в день. Кожа её стала бледной, почти прозрачной, лицо будто сползло вниз по черепу, вечно слезились красные воспалённые глаза. Я не знаю почему это всё происходило с ней и не знаю всегда ли у людей беременность проходит подобным образом или нет. Тем не менее, казалось, будто ребёнок, которого Элен в порыве усталой ярости называла «гадкий паразит», высасывал из неё жизнь. Я успокаивал и себя и Элен словами о том, что осталось немножко и совсем скоро всё это закончится. Каждое утро, когда я приходил к ней и видел уставшие глаза и вымученную улыбку, в которой больше не осталось ни капли радости, я искренне ненавидел всех и каждого, кто привёл к тому, что аборты оказались запрещённой мерой.

Уже сейчас я с ужасом вспоминаю те мысли, но ничего не поделаешь, мои чувства тогда и сейчас отличаются точно так, как день отличается от ночи. Перед смертью мы всегда становимся «другими людьми», по сравнению с тем, что видим, оглядываясь назад, но дело даже не в этом. Просто тогда я ещё не знал, что человеческое тело способно создать внутри себя настоящего живого человека. Я знал, что происходит с Элен, но, вероятно, не осознавал даже на четверть.

– Слушай…а в «Доме милосердия» о тебе хорошо заботились?.. – этот вопрос застал меня врасплох. Мы только закончили последнюю ингаляцию, сидели на кровати Элен, я уже собирался уходить, было поздно. Я всегда уходил на ночь к себе. И, естественно, я устал и вымотался за день, а внезапный вопрос Элен заставил мой мозг резко мобилизовать свои последние ресурсы, отправившиеся уже было в отдел генерации сноведений.

– Чего? Нет… Ну, вообще-то я там был не так и долго, но там никто ни о ком не заботиться, Элен.

– Что за ерунда? Ты можешь рассказать мне немого об этом месте?.. Если, конечно, ты чувствуешь в себе достаточно сил для этого, я не настаиваю.

– Да, нормально, но я не знаю толком что рассказать… – мне пришлось крепко задуматься, чтобы сообразить, что же может быть интересно Элен знать об этом забытом всеми нормальными людьми унылом месте.

– Ну, там у всех очень пустые глаза, тусклые такие, у детей и у работников. Все только и ждут как бы скорее сбежать. Кровать без матраса и белья, бетонные полы. Кормят какой-то едой неизвестного происхождения, я понятия не имею из чего оно там сделано и не очень хочу знать. Одну девочку постоянно рвало после приёма пищи…

– Всё, всё… Достаточно… Господи, он же называется «Дом милосердия» …

– Вот именно. Что тебя удивляет?

– Милый, «милосердие» это ведь, понимаешь, не совсем, а вернее, совсем не то, что ты описываешь…

– Да ну? А по-моему, как раз оно. – почему-то в моей голове это отлично складывалось – если люди говорят, что что-то хорошо – значит это плохо. Вот так я привык воспринимать действительность и был уверен, что это совершенно очевидно и все с этим согласны.

– Ну откуда тебе знать, дорогой, «милосердие» – это…

– Когда люди добровольно живут в рабских условиях, чтобы охранять жизнь…нет, не так…физическое благополучие брошенных всеми маленьких детей? Я это так понимаю, уже разобрался.

Элен не весело усмехнулась, неосознанно, видимо, опустив ладонь на свой живот. Видимо мои слова отбили у неё желание объяснять мне что-либо.

– Значит придётся оставить себе ребёнка… – с самой скорбной интонацией, на которую только была способна, произнесла Элен, прикрыв глаза. Она не была готова стать мамой. Дело даже не в том, что время не пришло, она, наверное, никогда не была бы к этому готова. Думаю, в мире есть люди, которым просто не нужно заводить детей, безусловно их польза и счастье в чём-то другом. Они просто не созданы для роли родителей. И именно таким человеком и была Элен.

– А ты справишься? – зачем-то спросил я. Ответ, итак, был известен. И ещё знал, что Элен слишком добрая, чтобы сдать живое существо в такое место как «Дом милосердия», тем более зная, что было там со мной.

– Не знаю… Но в этот твой «Дом милосердия» я бы не отправила никого. Даже бывшего.

– Да, я так и подумал…

Элен посмотрела на меня и её лицо вдруг показалось мне таким несчастным и промелькнувшая на мгновение виноватая улыбка, выглядела вымученной, будто ей сложно даётся даже такое крохотное мышечное усилие.

– Мне жаль, что с тобой случилось…то, что случилось.

– Что? – удивился я.

– «Дом милосердия» … Ты не должен был туда попасть. Никто не должен.

– Ой, да не стоит. Мне самому не жаль. Я был там совсем мало времени и не успел сломаться. Если вообще можно сломать то, что никогда не работало правильно. – это была правда. Я никогда не был нормальным человеком, нормальным ребёнком. В «Доме милосердия» мне было не плохо, просто до этого мне никогда не было лучше. Но, за нелестную реплику о себе, я, как и всегда, получил от Элен лёгкий шлепок по губам ладошкой. Это не было больно, просто призыв следить за словами.

– Откуда у тебя силы вообще?

– Нет у меня никаких сил. – я усмехнулся и посмотрел в глаза подруге, – Со мной ничего не происходит такого, что требует каких-то сил. А вот с тобой – да. – я потёр глаза, закрывающиеся от усталости, и снова посмотрел на Элен, решив наконец озвучить мысль, которая уже давно укрепилась в моём сознании.

– Знаешь что? Если ты всё-таки оставишь ребёнка себе, я буду тебе помогать.

– Правда?.. – её взгляд на мгновение сверкнул также как прежде, как когда она украшала мою квартиру. Но лишь на мгновение.

– Конечно правда, я же это сказал. Я только не знаю, что делать нужно, но, если ты мне расскажешь и покажешь, ну, как с уборкой, думаю, я всё смогу.

– Спасибо… Ты не представляешь как это важно для меня. И ценно. – она сжала мою руку. Я заметил, что хоть её лицо по-прежнему выглядело несчастным и измождённым, в глазах поселился маленький огонёк жизни, где-то очень-очень глубоко, но я его видел. Это меня обрадовало. Этот огонёк наполнил её снова искрящимся светом. Я подумал, что хочу всегда видеть её глаза такими.

###

Прошло пару недель ингаляций, слабости, стенаний и умирающего постанывания прежде, чем Элен вернулась в условную норму. Ей больше не нужны были странные оздоровительные процедуры, она стала выходить гулять. Я всё ещё приходил помогать, разумеется, но не мог не отметить, что сил у неё стало побольше. Врач тоже отмечал улучшения. Он кинул вскользь что-то о том, что возможно она перенесла какую-то болезнь, но из-за того, что лечение и диагностика болезней стоили денег, которых у Элен не было, больше мы ничего не узнали, радуясь тому, что стало лучше. Неведение пугает только когда задумываешься о нём, вот что я тогда понял.

– Наступило лето… – вдруг заявила Элен во время одной из наших прогулок.

– Откуда ты знаешь? Сезоны то не меняются, сама говорила, это уже давно отменили.

– Так и есть. 25 всегда и везде… А вот раньше мы даже иногда видели снег, представляешь?!

Я усмехнулся, тронутый её совершенно невинной, детской способности обернуть любой суровый факт в обёртку из блёсток восхищения.

– Почему ты решила, что наступило лето? – она частенько сбивала меня с толку каким-то внезапными, мистическими заявлениями, причину, а иногда и смысл которых я не мог понять. Вот прям как сейчас.

– Ветер. Он стал другим. Потеплел.

– Разве ветер имеет свою собственную температуру? Это точно разрешено законом?

Элен заливисто рассмеялась и этот мелодичный звук рассыпался звоном хрустальных шариков по асфальтированному тротуару, будто кто-то перевернул их целую коробку прямо рядом со мной. Видимо это и правда звучало уморительно, но тогда я не понял, чем вызвал столь бурную реакцию.

– О боже… Ты такой забавный. Мой мозг отдыхает с тобой. Как ты можешь думать, что кто-то может законодательно запретить ветру быть таким какой он есть? Тёплым или холодным, например. Дуть туда или сюда.

– Ну как-то же температуру воздуха контролируют… Вот я и подумал, чем вообще ветер отличается тогда…понимаешь?..

– Понимаю, – вздохнула Элен. – Я точно не знаю, как всё это работает. Слишком сложно и я никогда специально ничего такого не изучала о погоде. Но ветер… Знаешь, я просто чувствую, и возможно, ошибаюсь, даже скорее всего это так. Я ведь никогда не жила при смене времён года как древние. Но поверь мне, это совершенно точно – наступило лето. Я уверена. Уверена, что только летом бывает такой ветер. Не знаю почему. Может это вообще всё не правда и просто мне хочется верить. Можешь меня не слушать. Можешь даже думать, что сейчас зима. Всё равно мы с тобой не узнаем кто прав. – на её лице расцвела тёплая, добродушная улыбка. Я никогда не спорил с Элен. Смысла не было. Права она или нет, какая разница какой сейчас сезон? Это даже интересно, что Элен что-то такое чувствует. Холодный ветер, тёплый, лето, зима… Я вот ничего не чувствую. И ничего не знаю.

Я смотрел на Элен и восхищался всегда, каждую минуту. Она знала так много о предках, о прошлом, как они жили… Я гадал, где только она брала всё это? У меня не было представления о том, что такое носители информации, книги, флешки. Всему этому меня научила Элен, постепенно, естественно.

Она показала мне свою библиотеку книг и флешек. Слово «флешка» до сих пор меня раздражает, я парадоксально долго не мог запомнить его. Флешки были старыми, потрёпанными. Сейчас таких уже не достать, они давно были запрещены. А любые книги старше пяти лет изымались ото всюду и уничтожались. Все книги прошлого были вне закона. Свою маленькую библиотеку Элен сохранила практически чудом. Она всегда возила её с собой, маскируя, пряча книги, вклеивала в них листы со свежей информацией, чтоб они сошли за новые. А флешки были маленькими и, хоть они содержали больше книг, чем вообще было у Элен, их в основном никто не искал. Инспекторам казалось, что это какая-то древняя технология и вообще уже никто такое не использует. Спрятать флешки было просто. Довольно странно, что инспекторы считали наличие у людей старых книг более вероятным, чем наличие флешек. Элен объясняла это тем, что почему-то, книги всегда людям слишком нравились и отказаться от них в итоге оказалось куда тяжелее.

– Эй, ты меня слушаешь?!

– Не уверен.

– Я вижу, – рассмеялась девушка. Я увидел на её лице вот это вот выражение, которое на самом деле терпеть не мог. Она смотрела на меня таким мягким взглядом с капелькой грустного яда. Жалела. Она меня жалела, хоть и клялась, что это не так. Жалела меня за «тяжёлую судьбу», видела во мне «несчастное дитя». Я тяжело вздохнул и отвёл взгляд.

– Прости, прости. Так, о чём ты говорила?

– О том, что в твоей квартире не хватает растений. – вот это было внезапно. На самом деле моя квартира уже напоминала оранжерею.

– Ещё?! Да я будто в лесу живу, Элен!

– Вовсе нет! У тебя нет суккуленты в туалете, а она бы там идеально смотрелась!

– Элен, серьёзно, в туалете?

– Конечно. А что, по-твоему, в туалете не должно быть уютно?

– Ну…нет…наверное. – она всегда задавала мне такие вопросы, чтобы убедить, что ничего я на самом деле не знаю и никакого конкретного мнения у меня нет. Хитро. Знала, что я понятия не имею как должно или не должно быть.

– Ну понятно, ты типичный мужлан, считаешь, что в туалете должен быть только сральник.

– Элен!

– Не так?!

– Нет конечно!

– Значит я куплю суккуленту тебе. – на её губах расцвела победная, довольная улыбка. Ну и как тут откажешь, правда? Купила она эту суккуленту сразу же, как только подвернулась лавка с цветами, в тот же день, на нашей прогулке. А я хоть и возмущался, был рад, что она поправилась настолько, что снова была готова украшать моё жильё. И, честно, никогда до и после этого, не улыбался так широко, топая домой с крохотным горшочком суккуленты в руках.