Дверь II

Генерализованное тревожное расстройство (ГТР)

Психическое состояние, при котором человек часто и сильно переживает сразу о многих сферах жизни, а остановить этот внутренний поток трудно. Тревога носит хронический характер, сохраняется большую часть времени и сопровождается внутренним напряжением, утомляемостью, нарушениями сна, раздражительностью и снижением концентрации.

Оно начинается до пробуждения. Прежде чем глаза открываются, а комната обретает очертания, раньше чем я вспоминаю собственное имя — оно уже здесь. Жужжание. Не звук даже — ощущение. Как будто где-то в затылке поселилось насекомое и трётся крыльями о кость. Или не в затылке.

В воздухе.

В стенах.

В натяжении между предметами.

В самом факте существования.

Я открываю глаза.

Свет ударяет не по сетчатке — по нервам. Он слишком резкий, слишком требовательный, и в нём тоже что-то гудит — высокая частота, почти ультразвук, который не слышишь ушами, но чувствуешь зубами.

Зубы ноют.

Дёсны пульсируют.

Где-то в глубине рта зарождается привкус металла — это страх, он всегда начинается с металла.

Комната встречает меня, но не как убежище — как список задач. Каждый предмет требует внимания, проверки, контроля. Часы на стене — они тикают. Я слышу это даже когда не слушаю.

Тик-так-тик-так — слишком громко, слишком настойчиво, они не отсчитывают время, они отсчитывают мои оставшиеся секунды. Они торопятся.

Почему они так торопятся?

Я не успеваю за ними. Время утекает сквозь пальцы, и каждая упущенная секунда — это катастрофа, которую я пока не могу назвать, но она уже формируется в воздухе, как грозовая туча.

Шнурок.

Я смотрю на ботинки, стоящие у двери, и вижу — нет, не вижу, предвижу, — как шнурок завязывается в узел. Не простой узел, который можно развязать двумя пальцами, а мёртвый, морской, какой-то доисторический узел, который затянется намертво в самый неподходящий момент. Когда я буду опаздывать. Когда от скорости будет зависеть всё. Когда каждая секунда станет на вес золота — вот тогда шнурок и затянется. И я буду стоять в прихожей, дёргая этот проклятый шнурок, а время будет уходить, утекать, и мир за дверью рухнет, потому что я не успел.

Куда не успел?

Неважно.

Важно, что не успел.

Важно, что всё рухнет.

Я сажусь на кровати. Движение отдаётся в позвоночнике сигналом.

Что-то не так.

Что-то хрустнуло не там. Что-то сместилось.

Я представляю, как позвонки складываются в неправильную комбинацию — как код к сейфу, который я случайно перепрограммировал, и теперь сейф никогда не откроется, и тело заклинит, и я останусь здесь, скрюченный, беспомощный, парализованный собственным скелетом.

Я осторожно выпрямляюсь.

Хруст повторяется.

Это нормально?

Или это начало конца?

Жужжание усиливается.

Оно идёт из розетки — нет, из лампы, — нет, из холодильника на кухне, — нет, оно везде, оно в самой электропроводке дома, в стенах, в полу, в потолке.

Дом гудит, как трансформаторная будка. Этот гул проникает в кровь, смешивается с пульсом, и теперь моё сердце бьётся в такт жужжанию, ускоряется вместе с ним, а жужжание всё нарастает, нарастает, и я знаю: это подготовка.

К чему-то.

К чему-то страшному.

Мир готовится.

Он натягивается, как тетива.

Он сейчас лопнет.

Я проверяю телефон. Экран горит — слишком ярко, слишком много информации. Сообщения, новости, уведомления, и каждое из них требует ответа, действия, реакции. Я читаю одно, второе, третье — слова складываются в угрозы, даже если это просто «привет».

Почему он написал «привет» с точкой?

Точка в конце приветствия — это агрессия?

Он злится?

Я что-то сделал?

Я забыл о чём-то важном?

Я прокручиваю вчерашний день, позавчерашний, неделю назад — ищу ошибку, промах, неосторожное слово. Ничего не нахожу, но это ничего не значит: я мог обидеть неосознанно, мог не заметить, мог не так посмотреть, не так ответить, не так промолчать. И теперь он пишет «привет» с точкой, и точка эта — приговор.

Нужно ответить.

Но что ответить?

Если я отвечу «привет» с восклицательным знаком — это слишком эмоционально, это выдаст мою тревогу, он поймёт, что я нервничаю, и это сделает меня уязвимым. Если отвечу просто «привет» — это будет зеркалить его холодность, и конфликт углубится. Если спрошу «как дела?» — это слишком банально, он подумает, что мне всё равно. Если не спрошу — он подумает, что я эгоист. Я перебираю варианты, и каждый следующий хуже предыдущего. Я не отвечаю. Откладываю телефон. Экран гаснет. Теперь он ждёт ответа и не получает его.

Тревога умножается.

Теперь уже две катастрофы: узел на шнурке и сообщение, на которое я не ответил.

Часы тикают.

Я смотрю на них — стрелки дёргаются, как в агонии. Они движутся слишком быстро. Я проверяю по телефону — нет, время нормальное. Но ощущение скорости не уходит. День пролетит, я не успею ничего и лягу спать с чувством вины, проснусь с той же тревогой, и так по кругу, по кругу, пока однажды сердце не выдержит этого ритма. А оно не выдержит — я знаю это точно, потому что чувствую, как оно бьётся сейчас: с перебоями, с паузами, с глухими ударами в грудную клетку.

Аритмия.

Или инфаркт.

Или просто страх аритмии, который имитирует симптомы, и нельзя отличить одно от другого, и эта невозможность отличить — сама по себе симптом.

Я иду на кухню.

Ноги ватные — это кровообращение?

Или нервы?Или то и другое, и одно усугубляет другое?

На кухне жужжит холодильник. Он жужжит агрессивно, с перебоями, и в этих перебоях мне слышится предупреждение. Он сломается. Обязательно сломается — сегодня, завтра, через неделю. Продукты испортятся. Я останусь без еды. Или, что хуже, — он замкнёт проводку. Искра. Короткое замыкание. Пожар. Я представляю, как огонь ползёт по проводам внутри стен — невидимый, неслышный, пока не становится поздно.

Я проверяю розетку. Она тёплая. Нормально ли это? Должна ли розетка быть тёплой? Я трогаю провод — он тоже тёплый.

Жужжание усиливается.

Я отхожу от холодильника, но жужжание остаётся во мне.

Кофе.

Я ставлю чайник. Вода начинает нагреваться, и звук закипания — это тоже жужжание, просто на другой частоте. Я смотрю на спираль внутри чайника — она раскаляется добела, и я представляю, как она перегорает. Как чайник взрывается. Как кипяток выплёскивается на руку. Ожог второй степени. Больница. Очередь в травмпункте. Заполнение бумаг. Я не заполню их правильно. Я забуду паспорт. Или полис. Или направление. Меня не примут. Я вернусь домой с ожогом и без помощи. Ожог воспалится. Сепсис. Смерть.

Чайник закипает.

Я выключаю его до щелчка — чтобы он не успел отключиться сам, потому что автоматическое отключение может сломаться, и тогда он кипел бы вечно. Я наливаю воду в чашку — осторожно, двумя руками, как обезвреживаю бомбу.

Звонок в дверь.

Резкий, как удар током.

Сердце подпрыгивает.

Кто это?

Я никого не жду.

Соседи?

Курьер?

Полиция?

Я не делал ничего противозаконного, но это неважно — когда звонят в дверь без предупреждения, это всегда катастрофа.

Я замираю.

Пусть позвонят ещё раз — тогда я пойму, насколько это серьёзно.

Тишина.

Не звонят. Значит, это была проверка. Кто-то проверял, дома ли я.

Воры? Или коллекторы? Или кто-то из прошлого, кого я вытеснил, но он нашёл меня?

Я подхожу к двери на цыпочках. Смотрю в глазок. Там никого.

Это хуже. Это значит, что звонивший спрятался. Или он невидим. Или звонок был в моей голове.

Я возвращаюсь в комнату.

Чашка кофе в руке. Я ставлю её на стол — слишком близко к краю. Она упадёт.

Переставляю её — слишком далеко. Я потянусь за ней и опрокину. Переставляю её ровно в центр. Теперь она не упадёт. Но остаётся вероятность, что стол шатнётся. Или что я задену его локтем. Или что начнётся землетрясение — маловероятно, но возможно. Я живу не в сейсмической зоне, но землетрясения случаются и в несейсмических зонах, потому что планета непредсказуема, и тектонические плиты смещаются на миллиметры каждый день, и однажды этот миллиметр станет критическим. Я отодвигаю чашку ещё дальше от края. Теперь она стоит у стены.

Но стена может треснуть.

Я пью кофе, держа чашку в руках. Так надёжнее.

Руки дрожат.

Кофе проливается на футболку.

Пятно.

Я пытаюсь оттереть его — оно расползается. Теперь я выгляжу как неряха. Если кто-то увидит меня с этим пятном, он подумает, что я не слежу за собой.

Что я опустился.

Что я конченый человек.

Я иду переодеваться.

Шкаф.

Дверца скрипит. Скрип — это тоже жужжание, замедленное, растянутое во времени.

Я выбираю футболку.

Одну, вторую, третью.

Эта слишком мятая. Эта слишком яркая — я привлеку внимание. Эта слишком тёмная — я буду выглядеть мрачно, и люди подумают, что у меня депрессия. А у меня не депрессия. У меня просто всё время что-то гудит внутри. Я выбираю серую.

Серый — безопасный. Серый — невидимый. Он не привлекает внимания, не вызывает вопросов, не провоцирует.

Я сажусь обратно.

Чашка пуста. Нужно вымыть. Я мою чашку — тщательно, с мылом, дважды ополаскиваю. Если оставить мыло, оно попадёт в следующий кофе. Я выпью мыльный кофе. У меня заболит живот. Я буду думать, что это язва. Придется пойти к врачу. Врач назначит анализы. Анализы что-то покажут — они всегда что-то показывают, если искать достаточно долго. Начнётся долгий путь по кабинетам, снимкам, диагнозам — и всё из-за плохо вымытой чашки. Я мою чашку третий раз. Ставлю её на сушилку — ровно, чтобы не упала.

Жужжание.

Оно никуда не делось. Оно в проводах, в стенах, в воздухе, в крови. Я сажусь на стул и пытаюсь дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Дыхание — это единственное, что я могу контролировать.

Или не могу?

Я начинаю дышать слишком глубоко — гипервентиляция. Закружится голова. Я упаду в обморок. Ударюсь головой об угол стола. Сотрясение мозга. Кома.

Я уменьшаю глубину вдоха. Теперь я дышу слишком мелко — гипоксия. Клетки мозга отмирают. Я теряю способность мыслить. Я не замечу, как перестану быть собой. Я ищу золотую середину и не нахожу её.

Дыхание сбивается.

Окно.

Я смотрю на улицу. Там люди идут по своим делам. Они не знают. Не знают, что шнурки на их ботинках завяжутся в мёртвые узлы. Что их телефоны сейчас получат сообщения с точкой в конце. Что их холодильники гудят на частоте катастрофы. Что землетрясение может начаться в любой момент. Они идут и улыбаются.

Как они могут улыбаться? Я не понимаю этого. Их беззаботность кажется мне либо безумием, либо даром, которого я лишён.

Нужно попытаться поработать.

Открываю ноутбук. Экран загорается.

Письма.

Непрочитанные. Одно, два, пятнадцать. Каждое — требование. Каждое — дедлайн. Я читаю первое — «напоминаем о встрече». Я помню о встрече. Я не могу забыть о встрече, потому что думаю о ней непрерывно последние три дня.

Я готовился. Я переготовился. Я продумал всё, что скажу, и всё, что скажут мне, и всё, что может пойти не так.

У меня есть план А, план Б, план В — до самого конца алфавита, но алфавит конечен, и за последней буквой начинается хаос.

Что если понадобится план, для которого нет буквы? Что если разговор пойдёт по сценарию, который я не предусмотрел? Я начну импровизировать.

Импровизация — это потеря контроля. Потеря контроля — это катастрофа. Я открываю второе письмо. Третье. Четвёртое. Мои глаза бегают по строкам, но я не вчитываюсь — я выискиваю скрытые угрозы. Пропущенный дедлайн. Недовольный клиент. Ошибка в отчёте. Увольнение. Безработица. Нищета. Смерть под забором. Всё это спрятано между строк, и только я умею это читать.

Я выключаю ноутбук. Экран гаснет. В отражении — моё лицо. Под глазами круги. Кожа бледная. Взгляд бегающий.

Я выгляжу как человек, который не спал неделю, хотя спал — плохо, с перерывами, с кошмарами, в которых жужжание становилось сиреной воздушной тревоги, — но спал. Лицо в отражении не верит мне. Оно знает больше, чем я. Оно знает, что катастрофа уже произошла — просто новости о ней идут с задержкой.

Я отворачиваюсь от экрана.

Жужжание.

Теперь оно внутри черепа. Оно усиливается, когда я думаю о будущем, а я думаю о будущем постоянно.

Будущее — это гигантская воронка, и всё летит в неё: мои планы, мои страхи, мои узлы на шнурках, мои непрочитанные письма, чашки, стоящие слишком близко к краю. Всё засасывается туда, перемешивается и превращается в однородную массу угрозы. Я не знаю, что именно случится. Но я знаю, что что-то случится. Обязательно. Потому что мир не прощает ошибок, а я — сплошная ошибка. Моё существование — это черновик, который забыли стереть, и теперь он портит окончательный текст реальности.

Мои руки дрожат. Всегда дрожат — то ли от кофе, то ли от страха, то ли от того и другого в такой пропорции, что уже не разделить.

Дрожь — это тоже жужжание, только тактильное. Мелкая вибрация на кончиках пальцев. Если я протяну руку к чему-то хрупкому — оно разобьётся. Если я попытаюсь удержать — уроню. Мои руки — инструмент разрушения, и я ношу их с собой повсюду. Я не могу их оставить дома.

Они всегда при мне, эти две катастрофы на запястьях.

Свет за окном тускнеет. День прошёл, а я даже не заметил как. Я так ничего не сделал, только проверял, перепроверял, переставлял, перечитывал, передумывал. Моя продуктивность равна нулю, и это тоже катастрофа, потому что завтра дел станет вдвое больше, и я не справлюсь, и всё посыплется.

Снова.

Я смотрю на часы — они тикают всё так же громко, всё так же быстро, и каждая секунда падает в пропасть с тихим звоном. Я считаю их иногда — глупая привычка, ещё один ритуал, — но считать секунды бессмысленно, потому что я не знаю, на какой цифре остановиться.

Жёлтая дверь в конце коридора.

Я вижу её краем глаза, когда иду в ванную. Она всегда закрыта. Я никогда не открывал её — мне страшно. Потому что если за ней что-то хорошее, я это испорчу. А если за ней что-то плохое — я не хочу знать. Лучше стоять перед закрытой дверью и жужжать, чем открыть её и убедиться, что жужжание было предупреждением.

Возможно наоборот — за ней тишина, и тишина эта ещё страшнее, чем гул. Потому что в тишине я останусь наедине с собой, а это — последнее, чего я хочу.

Наступает ночь.

Я ложусь в кровать. Тело устало, но мозг продолжает работать — он никогда не останавливается. Он прокручивает события дня, перебирает варианты, ищет ошибки, находит их, генерирует новые страхи на завтра.

Потолок надо мной — серый, в трещинах. Трещины складываются в карту моих тревог. Вот эта похожа на письмо, на которое я не ответил. Вот эта — на шнурок, который завяжется в узел. Вот эта — на холодильник, который замкнёт.

Я закрываю глаза, но трещины остаются на внутренней стороне век.

Жужжание.

Оно становится тише, когда я засыпаю, но не исчезает совсем. Оно ждёт в паузах между ударами сердца. Оно ждёт, когда я проснусь. И я проснусь — в три часа ночи от собственного крика, которого не было. Или в пять утра от ощущения, что я забыл что-то важное. Или в семь — от будильника, который я поставил на всякий случай, хотя не планировал никуда идти.

Я проснусь — и жужжание начнётся заново.

Потому что оно никогда не заканчивается.

Боже...

Кажется я не выключил свет в туалете.