Слёзы клоуна

Они нашли его в старом сундуке на чердаке заброшенного цирка «Весельчак». Цирк умер медленно и мучительно: сначала ушли зрители, потом животные, последними – артисты. Осталось лишь призрачное здание, пахнущее тленом, пылью и призраками былого смеха. Команда сталкеров, охотников за атмосферой заброшек, проникла внутрь сквозь прогнившую стену задника манежа.

Именно Маша, с её одержимостью винтажными вещами, обнаружила сундук, заваленный старыми костюмами. На самом дне, завёрнутый в просмолённый брезент, лежал он. Кукла-клоун. Почти в рост человека.

Он был невероятно детализированным, пугающе реалистичным. Его лицо из тончайшего фарфора было покрыто потрескавшейся белой краской, с двумя алыми яблоками на щеках и широкой, неестественно радостной улыбкой, выписанной кроваво-красной глазурью. На голове – растрёпанный рыжий парик из какой-то жёсткой проволоки, похожей на медную стружку. Одет он был в потрёпанный, но once яркий бархатный костюм в заплатах и помпонах. И в его стеклянных глазах, невероятно старых и глубоких, плавала такая бездонная тоска, что смотреть на них было физически невыносимо.

– Жуть какая, – пробормотал один из сталкеров, – брось это, Маш.

–Он великолепен, – прошептала она в ответ, заворожённо глядя на стеклянный взгляд. – Он словно живой.

Она не послушалась их. Она забрала клоуна себе, в свою однокомнатную квартиру на окраине города. Смахнула с него вековую пыль, усадила в кресло в углу гостиной, прямо напротив дивана. Друзья крутили у виска, называли её странной. Но Маша была очарована. Она проводила вечера, глядя на него, и ей казалось, что в тишине комнаты она слышит едва уловимое позвякивание бубенцов на его дурацком колпаке.

Первая странность случилась через три дня. Проснувшись утром, Маша увидела на фарфоровой щеке клоуна влажный блеск. Словно он плакал во сне. Она стёрла влагу пальцем – жидкость была густой, маслянистой и имела слабый, едва уловимый запах миндаля. «Конденсат», – решила она, хотя окна были закрыты.

На следующее утро слёз было больше. Они стекали из уголков стеклянных глаз двумя ровными струйками, оставляя на белой краске тёмные, солёные на вид дорожки. Воздух в комнате стал тяжёлым, насыщенным этим сладковато-горьким миндальным ароматом. Маше стало не по себе. Она накрыла клоуна старой простынёй.

Но ночью ей приснился сон. Она стояла на арене того самого цирка «Весельчак». Полная тишина, пыль висела в воздухе столбами. И в центре манежа, под одиноким лучом прожектора, сидел он. Его спина судорожно вздрагивала от беззвучных рыданий. Он обернулся. Его лицо было искажено вселенской скорбью, грим расплылся от слёз, обнажая не гладкий фарфор, а что-то живое, стонущее. Он протянул к ней руки, и из его открытого рта вырвался не звук, а волна того самого удушливого миндального ужаса.