Шёпот за раскраской

Он пришёл в город вместе с поздней осенней слякотью, когда серое небо налипало на лица прохожих мокрым пеплом, а ветер выл в телевизионных антеннах старого района, словно предвещая беду. Никто не видел, откуда он взялся. Просто однажды утром на пустыре, заросшем репейником и ржавыми остовами машин, вырос шатёр. Яркий, пёстрый, кричащий неестественной краской, он был похож на ядовитый гриб, проросший на кладбище.

Афиши, расклеенные по всему городу, были просты до безобразия:

«ВЕЛИКИЙ ЗЕВС! КЛОУН НА ВСЕ ВРЕМЕНА! ТОЛЬКО ОДНА НЕДЕЛЯ!».

На рисунке клоун улыбался широко, до самых ушей, а его глаза, огромные и синие, словно стеклянные пуговицы, смотрели прямо в душу. Смотрели так, что по коже бежали мурашки.

Маленький Лева упросил отца сходить на представление в субботу. Отец, уставший после смены на заводе, хмурился, глядя на афишу.

–Что-то он страшный, твой клоун, – пробурчал он.

–Пап, это же просто грим! – умолял Лева. – Все клоуны такие!

В субботу зал шатра был набит битком. Пахло влажной пылью, сахарной ватой и каким-то странным, сладковатым лекарственным ароматом. Горели тусклые лампы, отбрасывая на полотняные стены гигантские, корчащиеся тени. Играла жутковатая, дребезжащая карусельная музыка, то затихая, то взрываясь фальшивыми фанфарами.

И вот погас свет. Воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием сидений. Из-за кулис появился ОН.

Великий Зевс был худым и невероятно высоким. Его костюм, кричаще-зелёный с оранжевыми помпонами, болтался на нём, как на вешалке. Лицо было залито густым белым гримом, сквозь который проступали синие прожилки. А рот – алый, жирный, растянутый в неестественной, застывшей улыбке – казался кровавой раной. Но хуже всего были глаза. Они не выражали ровным счётом ничего. Ни веселья, ни радости, ни даже цинизма. Они были просто пустыми дырами, в которые страшно было смотреть.

Представление было странным. Зевс не жонглировал, не показывал фокусы и не издавал смешных звуков. Он просто двигался по арене неестественно плавно, почти не сгибая коленей, его длинные руки с бледными пальцами взмывали в воздух, словно щупальца.

Он молчал.

Абсолютно.

Изредка его губы шевелились, но вместо звуков из-за них вырывался лишь клубящийся на холодном воздухе пар.

Он подходил очень близко к зрителям, склоняясь над ними, и его неподвижная улыбающаяся маска нависала, как луна над полем боя. Дети не смеялись. Они затихали, вжимались в кресла, некоторые начинали тихо хныкать.

Лева сидел, вцепившись в отцовскую руку. Ему казалось, что стеклянные глаза клоуна всё время смотрят именно на него.

И тут Зевс сделал нечто совсем уж пугающее. Он достал из кармана маленький, потрёпанный блокнот и цветной карандаш. Не сводя с Левы пустого взгляда, он начал что-то быстро рисовать. Зал замер. Слышалось лишь шуршание грифеля по бумаге. Закончив, клоун надорвал листок, плавно подошёл к ряду и протянул рисунок Леве.

На бумаге был изображён сам Лева. Удивительно точно, до последней веснушки. Но на рисунке мальчик сидел не в зрительном зале, а в своей собственной комнате. И стоял у его кровати. Высокая, худая фигура в костюме клоуна с той самой мёртвой улыбкой на лице.

Лева с криком отшвырнул рисунок. Представление в тот вечер закончилось раньше времени.

Ночью мальчику снились кошмары. Ему снилось, что он лежит в кровати и не может пошевелиться, а в углу комнаты, из тени, медленно проявляется высокая фигура. Белое лицо, красная улыбка. И шёпот. Тихий, сиплый, словно скрип несмазанных петель.

– Я нарисовал тебя… теперь ты мой…

Лева проснулся в холодном поту. В комнате было тихо. Лунный свет падал на пол. И там, в луже лунного света, лежал смятый листок из блокнота. Тот самый рисунок.

С того дня кошмар стал реальностью. Лева видел его везде. Высокую, худую фигуру с неподвижной улыбкой. Он стоял в сумерках за окном школьного автобуса, его лицо мелькало в толпе на улице, он безмолвно наблюдал с крыши соседнего дома. Он никогда не приближался. Он просто смотрел. И каждый раз после этой встречи Лева находил новый рисунок. В своём портфеле, под подушкой, в кармане куртки. На них он был изображён в разных местах: в школьном классе, в ванной, на детской площадке. И на каждом рисунке где-то на заднем плане, в тени, прятался он. Великий Зевс.

Шёпот в голове становился всё навязчивее, превращаясь в постоянный фон жизни.

– Ты часть моего цирка теперь… часть представления… грим смоется, а что под ним?..

Родители не верили Лёве, списывая всё на стресс и богатое воображение. Мальчик таял на глазах, бледнел, вздрагивал от любого звука. Он перестал выходить на улицу.

Однажды ночью шёпот стал оглушительным. Он звучал не в голове, а прямо в комнате, исходя из каждого угла.

– Пришло время финального акта. Пора смыть грим.

Лева зажмурился, натянув одеяло на голову. Он лежал так, затаившись, боясь пошевелиться, слушая бешеный стук собственного сердца. И вдруг почувствовал запах. Тот самый сладковато-лекарственный запах из шапито.

Он медленно, с трудом оторвал край одеяла и посмотрел в щель.

В комнате стоял он. Высокий, упираясь макушкой в потолок, застывший и безмолвный. В лунном свете его грим светился мертвенным сиянием. В одной руке он держал свой потрёпанный блокнот, в другой – не карандаш, а длинный, заострённый макетный нож, лезвие которого холодно поблёскивало.

Клоун плавно, без единого звука, сделал шаг к кровати. Его пустые глаза были прикованы к Лёве. Он поднял блокнот и показал на новый рисунок. На нём была изображена кровать. И мальчик на ней. И фигура, склонившаяся над ним с ножом.

– Всякая краска рано или поздно стирается… – просипел шёпот уже прямо над ухом.

Лева закричал. Но крик его был поглощен всепоглощающей тьмой, наступившей внезапно, будто кто-то выключил свет в самой душе.

Наутро родители нашли комнату пустой. Кровать была пуста, только смятые простыни хранили следы ужасной борьбы. На полу лежал один-единственный предмет. Листок из блокнота.

На рисунке была изображена арена шапито. Пустые сиденья. И в центре – маленькая фигурка в костюме клоуна, с только что нанесённым, кривым гримом и полными ужаса глазами. А за его спиной, положив ему на плечи длинные белые руки, стоял улыбающийся Великий Зевс.

Шатёр на пустыре исчез так же внезапно, как и появился. Городок вздохнул с облегчением, стараясь поскорее забыть о странном цирке и пропавшем мальчике.

Но иногда, в самые тихие и безлунные ночи, если прислушаться к шуму ветра, можно услышать далёкий, едва уловимый звук. Похоже на тихий, надрывный плач. Или на сдавленный, безумный смех. Или на сиплый шёпот, доносящийся из-под земли, из-за толстого слоя грима, которым теперь покрыто чьё-то лицо навеки.

– Весь мир – цирк… а ты – всего лишь новый клоун…