— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Учитель.

— Я был Вершинником, Артём. Я работал в лаборатории генной коррекции. Я проектировал детей, которые должны были стать идеальными слугами Системы. Без эмпатии, без страха, без свободы воли. А теперь я учу тебя — ребёнка, которого Система должна была уничтожить. — Он помолчал. — Это называется иронией. Ты знаешь, что такое ирония?

— Это когда всё наоборот.

— Примерно.

Артём посмотрел на свою схему, потом на учителя.

— Если вы это делали, почему вы теперь здесь?

— Потому что я понял, что ошибался. — Виктор Сергеевич говорил тихо, но отчётливо. — Потому что, когда Архитектор пал, я увидел, что натворил. Потому что единственный способ исправить сделанное — это научить тех, кто выжил, не повторять моих ошибок. — Он вернулся к доске. — А теперь вернёмся к твоему плану. Вентиляция — это смело. Но смелость без расчёта — это глупость. Давай посчитаем время.

Сумерки над Мёртвым Городом

Мёртвый Город встретил их запахом старого бетона, ржавого железа и плесени. Улицы были завалены обломками — рухнувшие фасады, перевёрнутые машины, покорёженные дорожные знаки с выцветшими надписями, которые никто уже не мог прочесть. Асфальт потрескался, и в трещинах росла та самая плесень, которую Виктор Сергеевич изучал в лаборатории: серо-зелёная, местами светящаяся в сгущающихся сумерках.

«Караван» замедлил ход. Лена вела его осторожно, лавируя между обломками. Фары выхватывали из темноты детали: витрину с мёртвыми манекенами, остов автобуса, в котором кто-то когда-то жил — на сиденьях лежали истлевшие одеяла, — детскую коляску, перевёрнутую и проржавевшую.

— Здесь кто-то был, — сказал Илья. — Недавно.

— Как узнал? — спросил Артём.

— Костёр. Вон там, в подворотне. Зола ещё тёплая.

Артём вгляделся. Действительно — кучка золы, несколько обглоданных костей. Не человеческих — мелких, возможно, крысиных.

— Кочевники?

— Может. Но кочевники обычно не жгут костры на открытом месте. Слишком заметно. Это либо новички, либо...

— Либо приманка, — закончил Артём.

Они двинулись дальше. Гараж, отмеченный на карте Ильи, нашёлся в трёх кварталах от въезда в Город — подземный, с широким пандусом, частично заваленным обломками. Лена выругалась, сдала назад, зашла с другой стороны, цепляя бортом ржавый остов легковушки. «Караван» втиснулся в проём с чудовищным скрежетом.

Внутри было темно и сыро. Колонны уходили вверх, в невидимый потолок. Пахло машинным маслом и бетонной пылью. Когда-то здесь стояли автомобили — теперь только масляные пятна на полу да пара скелетов в углу, слишком старых, чтобы представлять опасность.

Артём первым вышел из машины и жестом остановил остальных.

— Сначала периметр. Зоя, Илья — вход и пандус. Тимур — перекрыть дальний угол. Костя, Гриша — свет. Остальным ждать.

Через несколько минут Зоя доложила: чисто. Илья подтвердил. Гараж был пуст, если не считать скелетов и эха.

— Разводите костёр, — сказал Артём. — Ночь будет долгой.

Костя развёл огонь из обломков старой мебели — стульев, которые рассыпались в труху от одного прикосновения. Пламя занялось неохотно, с дымом, но через несколько минут уже плясало на бетонном полу, отбрасывая пляшущие тени на колонны.

Марина разогрела пайки. Тимур чистил пулемёт, не обращая внимания на разговоры. Гриша читал книгу, пристроившись поближе к огню. Лена сидела на подножке «Каравана» и зашивала прореху на рукаве — иголка мелькала в свете костра.

Виктор Сергеевич сидел в стороне от костра, но не отдельно — так, чтобы быть частью круга, но не вторгаться в него. Это была его обычная тактика: присутствовать, не навязываясь. Он перелистывал полевой журнал и время от времени что-то записывал огрызком карандаша.

Лена, покончив с шитьём, подсела к нему.

— Профессор, можно вопрос?

— Разумеется. — Он поднял голову. Пламя костра отражалось в его пластиковых очках двумя оранжевыми точками.

— Вот ты говоришь — редактировал геномы. А зачем? Ну, реально зачем? Ты же умный человек. Ты не мог не понимать, что делаешь людей пустыми.

Виктор Сергеевич снял очки и протёр их краем фартука. Без очков его лицо казалось старше и беззащитнее.

— Знаете, Масло, я часто задаю себе этот вопрос. И у меня есть ответ. Он вам не понравится.

— А ты попробуй.

— Я верил. — Он надел очки. — Я верил, что чувства — это ошибка эволюции. Что сострадание мешает принимать рациональные решения. Что если убрать страх, боль и привязанности, люди станут эффективнее. Счастливее, если хотите. Я верил в это — и я ошибался. Но понял я это только тогда, когда Архитектор пал, а я посмотрел в глаза тем, кого редактировал.

— И что ты там увидел?

— Ничего, — тихо сказал Виктор Сергеевич. — Именно это и было страшно. Ничего.

Лена долго молчала. Потом хмыкнула и протянула ему флягу.

— Держи. Грибная брага. Паршивая, но согревает.

— Спасибо. — Он взял флягу и сделал осторожный глоток. Поморщился. — Действительно паршивая.

— Зато честная.

Виктор Сергеевич вернул флягу. Несколько секунд они сидели молча.

— Знаете, — сказал он вдруг, — когда меня включили в состав отряда, я полагал, что самым трудным будет... ну, скажем так, физический аспект. Тряска, холод, опасности. Но самым трудным оказалось другое.

— Что?

— Вы. Все вы. То, как вы смотрите на меня. И то, как вы пытаетесь не смотреть. — Он поправил очки. — Я не жалуюсь, поймите правильно. Я заслужил это. Но привыкнуть невозможно.

Лена посмотрела на него, потом на костёр, потом снова на него.

— Знаешь, что, Профессор? Ты мне всё ещё не нравишься. Но ты хотя бы честный. Это уже больше, чем я ожидала от Вершинника.

— Спасибо. Это, пожалуй, самый тёплый комплимент, который я получал за последние несколько лет.

— Не обольщайся.

— Я и не обольщаюсь.

Ночной разговор

Артём сидел у входа в гараж, прислонившись спиной к холодному бетону. Винтовка лежала на коленях. Он смотрел на улицу — тёмную, пустую, но не мёртвую. В руинах что-то жило. Что-то двигалось. Может быть, крысы. Может быть, нет.

Рядом бесшумно возникла Зоя.

— Не спишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я сплю с открытыми глазами.

— Это не сон, командир. Это нервы.

Она села рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Автомат положила на колени, проверила предохранитель — чисто автоматически, как делала, наверное, тысячу раз.

— Там, в цехе, — сказала она, — ты спрашивал, почему я пошла.

— Я не спрашивал.

— Ты хотел спросить. Я видела.

Артём промолчал.

— Мой Серёжа, — сказала она. — Он тоже всё доказывал. Что не маленький. Что может в ополчение. В шестнадцать лет. Я ему говорила: не лезь, дурак, успеешь ещё повоевать. А он полез. И погиб. И я осталась одна. — Она помолчала, глядя в темноту. — А потом появился ты.

— Я не твой сын, Зоя.

— Я знаю. Ты не Серёжа. Ты — Ноль. Но когда я смотрю на тебя, я вижу то же самое. Как ты не спишь. Как ты всё думаешь. Как ты боишься, но не показываешь. — Она повернулась к нему. В отблесках костра её шрам на щеке казался глубже, чем был. — Я не пытаюсь заменить его тобой. Я просто хочу, чтобы ты не сдох. Потому что если ты сдохнешь, я снова останусь одна. А я устала быть одна.

Артём смотрел в темноту. На улице ветер гнал по асфальту обрывок старой афиши.

— Я не сдохну, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Врёшь. Но хорошо врёшь. — Она встала. — Ладно. Я спать. Если эти твои тени появятся — буди. И не сиди до утра. Завтра тяжёлый день.

Она ушла в глубь гаража. Артём остался. Он смотрел на улицу и думал об Ане. О тридцатом уровне. О том, что где-то там, впереди, их ждёт вторая Вертикаль. И о том, что тени всё ещё шли за ними — он знал это, даже не оборачиваясь.

Флешбек: Аня

Девять лет прошло, а он всё ещё видел её лицо. Девочка с тридцатого уровня. Восемь лет. Тощая, с грязными волосами и заплаканными глазами.

Она держит нож — тот самый, которым они режут мясо. Руки дрожат.

— Я не могу, — говорит она. — Артём, я не могу.

— Можешь. — Он стоит рядом, но не помогает. Он знает: помогать нельзя. Если он поможет сейчас, она никогда не научится. И когда его не станет — а он знал, что когда-нибудь его не станет, — она умрёт. — Ты сильная. Ты должна.

— Почему я?

— Потому что кроме нас — никого.

Она режет. Плачет, но режет. Артём стоит и считает куски. Ему некогда плакать.

Когда Алексей спускается на тридцатый уровень, Аня прячется за его спину. Она думает, что их пришли убивать. Но их не убивают. Их спасают. И когда Артём обещает ей, что вернётся и покажет другой путь, она смотрит на него глазами, в которых ещё теплится вера.

Прошло девять лет. Аня работает в цехе Пищи. Она так и не научилась улыбаться. Но она научилась жить.

Перед отъездом она приходит к нему. Протягивает что-то, завёрнутое в тряпку. Он разворачивает — это фонарик. Старый, с треснувшим стеклом, но ещё работающий.

— Пусть он вернётся с тобой, — говорит она. — И ты вернись.

Он сжимает фонарик в руке. Он не умеет говорить прощаний. Он просто кивает.

В темноте гаража Артём достал фонарик и включил. Луч был слабым, жёлтым — батарейка почти села. Но он всё ещё работал.

— Вернусь, — сказал он тихо, в пустоту.

Снаружи, в руинах Мёртвого Города, что-то скрипнуло. Может быть, ветер. Может быть, нет.

Тени ждали.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 2. МЁРТВЫЙ ГОРОД

Пробуждение

Артём открыл глаза за секунду до того, как Зоя коснулась его плеча. Он всегда просыпался раньше, чем кто-либо успевал к нему прикоснуться, — старая привычка, выросшая из тех времён, когда прикосновение означало не побудку, а нападение. Тридцатый уровень не учил спать. Он учил ждать.

— Светает, — сказала Зоя. — Тени ушли.

— Совсем?

— Отступили к дальним руинам. Илья следит.

Артём встал, разминая затёкшую спину. Ночлег в гараже не был комфортным — бетонный пол, продуваемый сквозняками, и запах старого машинного масла, — но они спали по очереди, и каждый получил свои четыре часа. Костёр давно прогорел, только угли ещё тлели под слоем пепла. В сером свете, сочившемся через пандус, гараж выглядел ещё более заброшенным, чем ночью: ржавые колонны, масляные пятна на полу, два скелета в углу, которые при дневном свете оказались не человеческими, а собачьими.

Отряд просыпался. Лена уже возилась у двигателя. Тимур молча складывал спальный мешок. Костя зевал, широко, до хруста в челюсти, и тряс головой.

— Кому-нибудь снилось что-нибудь приятное? — спросил он. — Мне снилась еда. Настоящая. Что-то хрустящее.

— Тебе снился хлеб, — сказал Гриша, протирая очки. — Ты во сне чавкал. Очень громко.

— Правда?

— Правда. Тимур просыпался и смотрел на тебя с осуждением.

— Тимур всегда смотрит с осуждением. Это его обычное выражение лица.

Тимур, не поднимая головы, прогудел:

— Я не осуждаю. Я оцениваю обстановку.

— И как?

— Обстановка хрустела.

Марина негромко рассмеялась. У неё был тихий, глубокий смех — смех человека, который давно разучился смеяться громко, но не разучился радоваться мелочам.

Артём обошёл гараж по периметру. Всё было так же, как ночью.

— Выдвигаемся через тридцать минут. Проверить оружие. Перекусить.

— И быть готовыми ко всему, — закончила за него Лена из-под капота. — Ко всему — это к чему конкретно?

— К тому, что тени ждали всю ночь. Теперь они знают, где мы. И они пойдут за нами.

Улицы Мёртвого Города

Мёртвый Город при свете дня был ещё страшнее, чем в сумерках. Ночью темнота скрадывала детали, оставляя простор воображению. Днём воображение было не нужно: детали лезли в глаза сами.

Улицы были завалены обломками — рухнувшие фасады, перевёрнутые автомобили, покорёженные дорожные знаки. Асфальт потрескался, и в трещинах росла та самая плесень — серо-зелёная, местами светящаяся даже при дневном свете. На перекрёстке громоздилась баррикада из ржавых машин — кто-то строил её очень давно.

«Караван» полз между обломками на минимальной скорости. Лена вела его, привстав с сиденья, чтобы лучше видеть дорогу.

— Здесь кто-то жил, — сказал Илья, не отрываясь от бинокля. — После Падения. Окно заколочено досками. Баррикада. Её строили не против машин — против людей.

— Оборона? — спросил Артём.

— Скорее, граница. Чья-то территория.

— Чья?

— Тех, кто не дошёл до Вертикалей. Тех, кто пытался выжить здесь. Не получилось.

На одном из зданий сохранилась вывеска: «Кофейня "Утренний свет"». Артём смотрел на неё и пытался представить, как это — сидеть у окна с чашкой горячего напитка и никуда не спешить. У него не получалось.

— Стоп, — сказал вдруг Илья.

Лена ударила по тормозам.

— Там. Движение.

Артём поднял бинокль. На перекрёстке, метрах в трёхстах, что-то мелькнуло. Фигура. Человеческая?

— Зоя.

— Вижу. Одна цель. Медленная. Не тихушник.

— Кто?

— Не знаю. Но я могу её снять.

— Пока не надо. Лена — медленно вперёд. Остальным — боевая готовность.

«Караван» двинулся. Фигура появилась снова — ближе. Человек. Или то, что когда-то было человеком. Он шёл медленно, шатаясь. Одежда — лохмотья. Кожа — серая, с синеватым отливом.

— Тихушник?

— Нет. Тихушники не ходят так. Этот просто идёт.

Существо вышло на середину перекрёстка и остановилось. Подняло голову. Лицо — человеческое. Мужчина. Пожилой. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Губы шевелились.

— Зовущий, — сказал Виктор Сергеевич по связи. — Люди, которые увидели Сад и не выдержали. Разум разрушен, тело живо. Транслирует образы. Споры вызывают галлюцинации.

— Опасен?

— Не физически. Психически.

— Обходим. Лена, направо, в переулок.

«Караван» свернул. Зовущий остался на перекрёстке, провожая их пустым взглядом. Артёму показалось, что он что-то сказал. Одно слово. Кажется, «Сад».

Флешбек: Первый бой

Ему семнадцать. Учебное отделение. Первый выход в Запретку.

Старая заправка на окраине Мёртвого Города. Сержант говорил — безопасное место. Он ошибался. Тихушники возникли из теней. Сержант упал, даже не вскрикнув. Шея сломана.

Артём не запаниковал. Внутри что-то переключилось — холодный механизм, который когда-то помог ему выжить на тридцатом уровне. Страх ушёл. Осталась ясность.

— Гранату!

Четыре секунды. Взрыв. Тихушников разбросало. Из темноты ползли новые — бесшумные, бледные, с немигающими глазами.

— Отходим! К машине!

Они вырвались. Не все — двоих оставили в руинах. Вечером командир роты подошёл к нему.

— Ты принял командование. Это был правильный выбор.

— Я просто делал то, что должен был.

— Нет. Ты делал то, что должен, но быстрее, чем любой другой. Ты не боишься.

Артём хотел сказать, что боится. Что боится постоянно — с одиннадцати лет. Но не сказал. Командир роты не спрашивал. Он констатировал.

— Из тебя выйдет толк. Если не сдохнешь.

Площадь и плевуны

К полудню «Караван» выбрался на центральную площадь. Когда-то — сердце мегаполиса. В центре — конная статуя, покрытая ржавчиной.

Лена остановила машину. Слишком тихо. Слишком открыто.

— Не нравится мне здесь, — сказала она.

— Мне тоже. Илья?

Илья уже изучал землю.

— Следы. Свежие. Много.

— Люди?

— Шире. И когти.

Из темноты полуразрушенного музея вышли плевуны.

Четверо. Студенистые тела, внутри — кислотные мешки. Двигались прыжками, разбрызгивая слизь. Пасти с костяными наростами, булькающий смех.

— Тимур!

Турель ожила. Очередь ГШ-6-30 вспорола воздух. Первый плевун разлетелся, разбрызгивая кислоту. Капли зашипели на броне «Каравана», оставляя дымящиеся отметины.

Второй прыгнул. Артём вскинул автомат — очередь попала в туловище, но не остановила. Тварь летела.

Выстрел. Одиночный. Точный. Плевун рухнул.

— Должна, — сказала Зоя по рации.

Третий и четвёртый развернулись и скрылись в темноте музея. Тимур дал очередь вдогонку. Тишина. Шипение кислоты на броне.

— Все целы?

— Жива. Но деточку мою попортили.

— Я не бледнел! — возмутился Костя. — Я просто задумался.

— О чём?

— О том, как сильно я не люблю плевунов.

Артём смотрел на следы, уходящие в музей. Их было больше, чем четыре пары. Гораздо больше.

— Здесь гнездо. Уходим.

«Караван» рванулся прочь.

Флешбек: Армия

Казарма. Вечер. Артём перематывал портянки. Рядом сидел парень из цеха Пищи — Костя, рыжий, с обгоревшими бровями.

— Слышь, Ноль. А правда, что ты... ну, это самое...

— Правда, — сказал Артём, не поднимая головы.

— Я не договорил.

— Ты хотел спросить, правда ли, что я людоед. Правда.

Костя замолчал. Артём ждал.

— И как? — спросил Костя.

— Что — как?

— Ну... на вкус.

Артём поднял голову. Костя не ухмылялся. Он смотрел серьёзно, даже слишком серьёзно.

— Никак. Это была еда. Когда ты голоден, ты не думаешь о вкусе. Ты думаешь о том, как дожить до завтра.

— Ясно. — Костя помолчал. — У нас на фермах была плесень. Ядовитая. Когда паёк задерживали, мы её варили. Три часа — и можно есть. Вкус отвратный, но жрать можно. Я тогда думал: вот бы меня кто-нибудь спас.

— Спасли?

— Ага. Алексей. Ну, не лично меня. Просто когда Архитектор пал и Совет начал нормально распределять пайки, мы перестали варить плесень. — Он хмыкнул. — Так что я тебя понимаю. Ну, не совсем. Но примерно.

Артём кивнул. С этого дня Костя сидел рядом с ним в столовой.

Склад

Они нашли его случайно.

«Караван» пробирался через промышленный район — лабиринт из ржавых цехов и поваленных кранов. Илья заметил следы шин — старые, почти стёртые, но читаемые. Кто-то пользовался этой дорогой. Причём регулярно.

Следы вели к длинному приземистому зданию без окон. Металлические ворота были закрыты, но не заварены — только заперты на ржавый засов. Рядом, на бетонной стене, сохранилась табличка: «Склад цветных металлов № 4. Вход только по пропускам».

— Склад? — Лена приподняла бровь. — Здесь?

— Не просто склад, — сказал Илья, спрыгнув на землю. Он провёл пальцем по засову. — Смазка свежая. Кто-то здесь был. Недавно.

Артём жестом приказал всем занять позиции. Зоя ушла влево, к ржавому погрузчику — хорошая точка для стрельбы. Илья и Тимур — к воротам. Костя достал «хлопушку». Гриша прикрывал тыл.

— На счёт три, — сказал Артём. — Раз. Два. Три.

Засов лязгнул. Ворота поползли в стороны. Из темноты склада ударил выстрел — пуля визгнула о броню «Каравана» и ушла в потолок рикошетом. Вспышка осветила ящики, бочки, штабеля каких-то чушек.

— Контакт! — крикнул Артём, уходя в перекат.

Зоя выстрелила. Одиночный — сухой, как треск льда. Охранник, стоявший за ящиками у входа, рухнул, не успев вскрикнуть.

Из глубины склада ударили ещё двое. Автоматные очереди полоснули по проходу. Пули рикошетили от металлических стеллажей, визжали, выбивали искры. Артём прижался к бетонной колонне, чувствуя, как крошка сыплется за шиворот.

— Тимур, левый проход! Костя — гранату!

— Есть! — Костя рванул чеку и метнул «хлопушку» в темноту.

Взрыв. Крики. Дым.

Тимур прошёл левым проходом, поливая из ДШК. Грохот пулемёта в замкнутом пространстве был оглушительным. Артём двинулся по центру, перебегая от укрытия к укрытию. Зоя страховала сверху, с яруса стеллажей — она уже перебралась туда бесшумно, как всегда.

Последний охранник выскочил из-за штабеля медных чушек, вскидывая автомат. Артём опередил — три выстрела в грудь, и человек рухнул на пол, затихая.

— Чисто! — крикнула Зоя.

— Чисто! — подтвердил Тимур.

Артём опустил автомат. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело. Дым рассеивался.

— Все целы? — спросил он.

— Лена?

— Жива. Но броню ещё одну попортили. Это уже вторая за день, если ты считаешь.

— Костя?

— Цел!

— Марина, Гриша?

— Мы в порядке, — отозвалась Марина. — Гриша побледнел, но держится.

— Я не бледнел, — слабо возразил Гриша. — Это освещение.