За окном сгущались рыжие сумерки. «Караван» ушёл за горизонт. Где-то впереди его ждали Мёртвый Город, кислотные болота, клан чешуйников, заброшенная Вертикаль и — в конце пути — штурм вражеской башни.

Но пока они просто ехали. Десять человек в бронированной машине. И каждый вёз с собой не только оружие и пайку, но и пай — маленькую металлическую пластину, в которой были записаны их надежды, их долги и их вера в то, что возвращение возможно.

— Возвращайся, — тихо сказала Матрёна, глядя в окно.

Алексей не ответил. Он смотрел на горизонт, где только что скрылся «Караван», и думал о том, что где-то там, впереди, десять человек едут в неизвестность. И каждый из них верит, что он, Алексей, знает, что делает.

Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что он сам не знает.

Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что Хранитель иногда тоже боится.

Но этого он не скажет никому.

Даже Оле.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

ГЛАВА 1. ДОРОГА ИЗ РЖАВЧИНЫ

Серый рассвет

«Караван» шёл через Запретку третий час, и мир за бронированными бортами не менялся — всё та же спекшаяся равнина цвета ржавчины, всё то же небо, затянутое серой пеленой с рыжими прожилками химических взвесей, всё тот же ветер, швыряющий в лобовое стекло пригоршни мелкой кислотной пыли. Стекло было старым, с трещиной-паутиной в левом нижнем углу — память о рикошете во время прошлогоднего рейда, — и пыль оседала на нём тонким серым слоем, который дворники размазывали, а не счищали.

Лена вела машину. Она сидела за рычагами, подавшись вперёд, и её спина была прямой, как приклад винтовки. Она не пела, не разговаривала, не ругалась — а это, как успел заметить Артём за годы знакомства, было дурным знаком. Молчащая Лена означала Лену, которая думает. Думающая Лена означала, что где-то в недрах машины происходит нечто, чего не должно происходить.

— Стучит, — сказала она наконец.

Голос был ровным, но Артём уловил в нём ту особую ноту, которую механики приберегают для разговора с деталями, решившими умереть раньше срока.

— Что именно? — спросил он, не отрываясь от карты.

— Левый передний редуктор. Не должен стучать. Я его позавчера перебирала, своими руками, каждую шестерёнку промазала, каждый подшипник проверила. — Она прислушалась, склонив голову к плечу, как врач, выслушивающий лёгкие пациента. — Дифференциал бы выл. Подшипник бы скрежетал. А это — тупой ритмичный стук. Как будто кто-то молоточком бьёт.

— Грязь?

— Грязь стучит по-другому. Это металл о металл.

Илья, сидевший в углу кабины, оторвался от бинокля. Его борода, седая и клочковатая, дрогнула.

— Надо остановиться, проверить, — сказал он.

— Нельзя, — ответил Артём. — Тени.

Слово повисло в воздухе. Лена бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида — там, за кормой, тянулся шлейф пыли, поднятой колёсами. А за шлейфом — что-то ещё. Тёмные точки, едва различимые в мареве. Они были там с рассвета: четыре или пять фигур, идущих пешком. В Запретке никто не ходит пешком без крайней нужды.

— Может, отстали? — спросила Лена без надежды в голосе.

— Не отстали, — ответил Илья. — Держат дистанцию. Ждут.

— Чего?

— Темноты. Или поломки. Или и того и другого.

Дизель взревел чуть громче — Лена машинально прибавила оборотов, хотя и понимала, что от пеших преследователей не уйти: «Караван» был мощным, но тяжёлым, а Запретка не прощала спешки. Одна яма, один скрытый под коркой грязи провал — и машина ляжет на бок, беспомощная, как перевёрнутый жук.

— До Мёртвого Города дотянем? — спросил Артём.

— Дотянем, — сказала Лена. — Я её не для того собирала, чтобы она в первый же день развалилась. — Она погладила приборную панель. — Слышишь, деточка? Ты у меня дойдёшь. Даже если мне придётся тащить тебя на собственном горбу.

Артём развернул карту. Грибкожа была дублёной и жёсткой, линии маршрута нанесены углём — кривые, неровные, с пометками на полях, сделанными рукой Ильи. Мёртвый Город. Болото. Чешуйники. Мёртвый Ковчег. Дальше — белое пятно, и где-то в нём, на расстоянии вытянутой руки от неведомого, пряталась вторая Вертикаль.

Он смотрел на карту, а сам видел другое. Серые стены. Серые лица. И одиннадцатилетнего мальчика, который стоит перед толпой и ждёт приговора.

Воспоминания приходили без спроса — они всегда так делали.

Флешбек: Суд

Зал был огромным и гулким, как чрево мёртвого зверя. Раньше здесь был пересадочный узел — люди текли по платформам, сверяясь с рейтингами, спешили на уровни, не глядя друг на друга. Теперь здесь собралась толпа. Сотни лиц, сотни глаз, и все — на него.

Артём стоял в центре, на возвышении, которое когда-то было диспетчерским пультом. Ему было одиннадцать. Рядом, прижимаясь к его плечу, стояла Аня — младше на два года, тощая, с заплаканным лицом. Она плакала почти всё время с тех пор, как их вывели с тридцатого уровня. Не навзрыд — тихо, обречённо, как плачут дети, которые уже знают, что от слёз ничего не меняется. За ними, под охраной двух ополченцев с автоматами, жались ещё трое. Они не плакали. Они смотрели в пол.

Толпа гудела.

— Людоеды!

— Смерть!

— Вышвырнуть в Запретку!

Голоса сливались в один сплошной рёв, и в этом рёве слов почти не было — только ненависть. Артём уже знал этот звук. На тридцатом уровне так выли ветры в заброшенных вентиляционных шахтах.

Вперёд вышла женщина. Невысокая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая грибкожа, которую слишком часто сгибали. Матрёна. Артём тогда ещё не знал её имени. Он знал только, что эта женщина смотрит на него не так, как остальные. В её взгляде было что-то, чего он не встречал с тех пор, как умерла мать.

— Мы собрались здесь, чтобы судить этих детей, — сказала она, и рёв толпы осёкся, как отрезанный. Голос у неё был негромкий, но он долетел до каждого угла. — Они выживали на тридцатом уровне. Там не было еды. Там были только мёртвые.

— Они ели мёртвых! — выкрикнул кто-то из первых рядов.

— Да. — Матрёна не отводила взгляда. — Они ели мёртвых, чтобы не умереть самим. Вы хотите наказать их за это?

— Смерть!

Артём почувствовал, как рука Ани дёрнулась в его ладони. Он сжал её крепче. Ему самому было страшно — так страшно, что внутренности сворачивались в ледяной ком, — но он не показывал. Он не имел права показывать. Если командир боится, отряд погибает. Эту истину он усвоил задолго до того, как узнал слово «командир».

Вперёд вышел человек. Высокий, с седыми висками и глазами, которые казались слишком старыми для его лица. От него исходило что-то странное — не угроза, не страх, не жалость. Что-то, чего Артём никогда не встречал у взрослых. Позже он понял: это была решимость.

— Мы не судим детей за то, что они сделали, чтобы выжить, — сказал человек. — Мы судим себя за то, что допустили это.

Толпа зароптала, но Алексей поднял руку, и ропот стих. Артём смотрел на него, не мигая. Он запоминал это лицо — на всякий случай. На тридцатом уровне полезно было запоминать лица тех, кто мог оказаться другом или врагом.

— Я предлагаю Совету принять закон, — продолжал Алексей. — О реабилитации несовершеннолетних, переживших катастрофу. Эти дети будут жить. Они будут учиться. Они станут гражданами.

— Они людоеды! — снова выкрикнул тот же голос из толпы.

Алексей повернулся на голос.

— Они — выжившие, — сказал он. — И если мы убьём их за это, мы ничем не лучше Архитектора.

Тишина. Долгая, звенящая. Потом кто-то — Артём не видел кто — начал хлопать. Медленно, неуверенно. К нему присоединился ещё один. И ещё. Аплодисменты были не радостными — вымученными, тяжёлыми. Но это было лучше, чем крики «Смерть!».

Артём стоял и смотрел на Алексея. Тёплое чувство — забытое, почти чужое — шевельнулось где-то в груди. Он не знал, как оно называется. Но Аня перестала плакать.

Тряска и тишина

— Уснул? — спросила Лена.

Артём моргнул. Кабина «Каравана» вернулась на место: рычаги, карта, серый свет в окне.

— Нет.

— Ага. А глаза закрыты. И лицо такое, будто тебя током ударило. Ты когда думаешь, командир, у тебя желваки ходят. Вот здесь. — Она ткнула пальцем в собственную челюсть.

— Я не думал. Я вспоминал.

— Это ещё хуже. — Лена наконец повернулась к нему. — Слушай, Ноль. Я тебя знаю три года. Ты никогда не вспоминаешь. Ты вообще живёшь так, как будто прошлого не существует.

— Оно существует. Просто я не позволяю ему мешать.

— А сейчас?

Артём помолчал.

— Сейчас — другое дело. Дорога длинная.

Лена кивнула и отвернулась к рычагам. Она была достаточно умна, чтобы не лезть дальше, и достаточно тактична, чтобы не показывать, что она понимает. За это он её и ценил. Ну, и за то, что она могла запустить двигатель, который отказались бы запускать даже его создатели.

— Редуктор перестал стучать, — сказала она вдруг.

— Это хорошо?

— Это подозрительно. — Она прислушалась. — Нет, правда перестал. Может, грязь отвалилась.

— Или подшипник окончательно умер.

— Не каркай. Ты не механик, ты не понимаешь. Машина — она как человек. Иногда ей просто нужно выговориться. Постучала — и хватит.

— Машина не человек, — тихо сказал Илья, не отрываясь от окна.

— Филин, я тебя уважаю, но заткнись.

Илья хмыкнул. Его борода дрогнула — это была улыбка. Редкая, как солнечный свет в Запретке.

Привал у старого моста

К полудню они добрались до того, что когда-то было мостом. Три бетонные опоры торчали из кислотной грязи, как гнилые зубы великана. Пролёт обрушился — ржавые балки свисали вниз, и ветер раскачивал их с тихим скрипом. Река под мостом давно пересохла; теперь это было русло, заполненное спекшейся грязью, обломками машин и чем-то, что могло быть костями, но проверять никто не хотел.

— Стоим, — скомандовал Артём. — Двадцать минут. Всем надеть фильтры — здесь пыль гуще.

«Караван» замер, и дизель перешёл на низкие обороты — глухой, вибрирующий рокот, от которого зудела подошва. Лена заглушила двигатель, и тишина обрушилась внезапно, как удар. В этой тишине стало слышно то, чего не было слышно за гулом мотора: далёкий скрип раскачиваемых ветром балок, шорох кислотной пыли по броне, собственное дыхание.

Артём открыл люк и первым спрыгнул на землю. Сапоги утонули в спекшейся грязи на пару сантиметров. Он повёл стволом автомата по дуге — привычка, въевшаяся в позвоночник.

— Зоя, Илья — периметр. Зоя — левый фланг, до опоры. Илья — правый, до русла. Остальным оставаться в машине до команды.

Зоя уже была снаружи — бесшумная, как всегда. Она двинулась к левой опоре моста короткими перебежками, пригибаясь, хотя укрываться было не за чем: равнина просматривалась на сотни метров. Илья пошёл вправо, к руслу, и его бородатая фигура растворилась в сером мареве быстрее, чем казалось возможным.

Артём ждал. Двигатель остывал, потрескивая. В наушнике — шипение, потом голос Зои:

— Левый фланг чисто. Видимость до горизонта.

Через несколько секунд — голос Ильи, сухой, как шорох наждака:

— Правый чисто. В русле кости. Старые.

— Принял, — ответил Артём и обернулся к машине. — Выходим. Костя, Гриша — наблюдаете за руслом. Тимур — на турель. Лена — осмотреть ходовую. Остальным размяться, но от машины не отходить.

Из десантного отсека посыпались люди. Костя и Гриша заняли позицию у края обрыва, глядя вниз, в пересохшее русло. Костя держал автомат, Гриша — бинокль, и его пальцы, сжимавшие окуляры, чуть подрагивали. Тимур молча забрался на крышу «Каравана» и встал за турель. Он не садился — стоял, положив руки на гашетки, и медленно водил стволом по горизонту.

Лена уже лежала под днищем. Из-под машины доносилась приглушённая ругань — она разговаривала с редуктором на том особом языке, который механики всего мира приберегают для самых интимных моментов.

Марина спустилась на землю, размяла затёкшие плечи, проверила сумку с медикаментами. Виктор Сергеевич вышел последним — он двигался медленнее остальных, и каждый его жест был осторожным, как будто он боялся что-то сломать. Он достал из кармана фартука стеклянную пробирку и принялся собирать образцы пыли.

Артём обошёл машину по кругу, проверяя сектора. Ничего. Только ветер. Только пыль. Только тишина — слишком глубокая для места, где только что грохотал дизель.

— Чего такие напряжённые? — Костя попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Мы же просто стоим.

— Мы стоим в Запретке, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Здесь не бывает «просто».

Костя хотел что-то ответить, но осёкся. Он посмотрел на русло, на кости, на серое небо. Улыбка сползла с его лица.

Через пять минут Зоя вернулась с левого фланга, Илья — с правого. Оба молча кивнули: чисто.

— Лена, — позвал Артём.

Из-под машины высунулась голова, перепачканная мазутом.

— Ну?

— Что с редуктором?

— Живой твой редуктор. Грязь была. Я же говорила — машине нужно выговориться.

— Ты говорила про подшипник.

— Подшипник — часть машины. Не умничай. — Она выбралась наружу и принялась вытирать руки о промасленную тряпку. — Ещё пять минут. Я хочу проверить крепления на правом заднем. Кажется, ослабли.

— Пять минут, — сказал Артём. — Потом выдвигаемся. Зоя, Илья — продолжайте наблюдение. Тени не отстали, и мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказала Зоя и снова ушла к опоре.

Пока Лена затягивала крепления, а Тимур водил стволом по горизонту, остальные использовали короткую передышку. Марина раздавала воду из фляги. Виктор Сергеевич, закончив с пробами, присел на подножку и что-то записывал в полевой журнал. Его пластиковые очки сползли на кончик носа.

— Профессор, — окликнула его Марина, — вы воду пили?

— Простите? — он поднял голову.

— Воду. Пили. У вас губы потрескались.

— Ах да. Благодарю. — Он принял флягу и сделал осторожный глоток. — Знаете, Сестра, я всё думаю о тех микрочастицах, что обнаружил в пыли. Человеческая органика. Очень старая. Кто-то умер здесь. Много кто-то.

— Здесь везде кто-то умер, — сказала Марина.

— Вы правы. Но я нахожу утешение в том, что мы пока живы. Это, согласитесь, приятное отклонение от статистики.

Марина невольно улыбнулась:

— Вы странный человек, Профессор.

— Мне это часто говорят. Обычно с меньшей теплотой.

Костя, скучавший у края обрыва, толкнул Гришу локтем:

— Смотри, Профессор почти шутит. Ещё немного — и он начнёт травить анекдоты.

— У него голос не для анекдотов, — тихо ответил Гриша. — Слишком...

— Интеллигентный?

— Я хотел сказать «грустный».

Костя хмыкнул и ничего не ответил.

Через пять минут Лена доложила о готовности. Артём дал команду грузиться. Зоя и Илья вернулись с флангов — всё так же молча. Дизель взревел, и «Караван», качнувшись, двинулся дальше, в сторону Мёртвого Города.

Позади, в сером мареве, тени продолжали идти.

Флешбек: Имя

Три месяца после суда. Ясли цеха Реактора.

Артём сидел в углу общей комнаты, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Вокруг бегали, смеялись, играли другие дети — обычные дети, не знавшие, что такое голод. Они играли в «пятнашки» и «прятки», они спорили из-за игрушек, они плакали, разбив коленку. Артём смотрел на них и не понимал. Он сам не умел бегать просто так. Бег — это когда за тобой кто-то гонится. Смех — это когда ты нашёл еду. Игры... игр не было на тридцатом уровне.

К нему подошла женщина. Он уже знал её — Нина Петровна, воспитательница. Немолодая, с мягкими руками и тихим голосом. Она была работницей фильтрации, но после Падения ушла в ясли — сказала, что хочет растить новое поколение, а не чинить старые трубы.

— Почему ты не играешь? — спросила она, присаживаясь на корточки рядом с ним.

Артём пожал плечами.

— Не умею.

— Не умеешь играть?

— Не умею просто так.

Она долго смотрела на него. Потом села прямо на пол — не на корточки, а по-настоящему, как будто собиралась остаться здесь надолго.

— Знаешь, — сказала она, — мой Серёжа тоже не умел играть. Он работал у реактора с восьми лет. У него не было детства. И когда я смотрела на него, я видела маленького старика. А потом он погиб. При штурме сто пятидесятого уровня. Ему было шестнадцать.

Артём молчал. Он не знал, что отвечать на такие вещи. Он вообще не знал, что отвечать, когда взрослые говорили о смерти.

— Ты не людоед, — сказала Нина Петровна, и её голос стал жёстче. — Ты — выживший. И те, кто тебя так называет, просто не знают, через что ты прошёл. А я знаю. Мой сын тоже проходил через ад. Просто другой.

Она взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми и шершавыми — руки человека, который много работал. Артём не привык, чтобы его трогали. Но руку не отдёрнул.

— Ты теперь здесь. И ты будешь жить. Не выживать — жить. Понял?

— Понял, — сказал он, хотя не до конца понимал разницу.

— Как тебя зовут?

— Артём.

— Красивое имя. Кто тебе его дал?

— Мама. До того, как умерла.

Нина Петровна кивнула, как будто ожидала этого ответа.

— Хорошо. Значит, будешь Артёмом. А не «людоедом», не «зверёнышем» и не «тридцатым». Ты — Артём. Запомни это.

Он запомнил.

Тени на горизонте

Привал закончился. Артём дал команду грузиться. Зоя и Илья вернулись с флангов — всё так же молча. Дизель взревел, и «Караван», качнувшись, двинулся дальше, в сторону Мёртвого Города.

Мёртвый Город вырастал на горизонте постепенно — сначала смутная тёмная полоса, потом отдельные вертикальные линии, бывшие небоскрёбы, потом целые кварталы руин, затянутых серой дымкой. Вблизи он, наверное, был ещё величественнее и страшнее.

Илья снова поднял бинокль — старый, с треснувшим левым окуляром, — и долго всматривался назад.

— Идут, — сказал он наконец.

— Сколько? — спросил Артём.

— Пять. Может, шесть. Пешком. Держат дистанцию. Точно за нами.

Лена выругалась сквозь зубы — длинно, смачно, с упоминанием Великого Дизеля и всех его поршней.

— Кто они? — спросила она.

Илья пожал плечами.

— Тихушники не преследуют. Они ждут в засаде. Ржавые обычно на машинах. Чешуйники — тоже.

— Тогда кто?

— Не знаю. Это меня и беспокоит.

Артём думал. Если это враг — лучше встретить его на своих условиях. Но останавливаться посреди равнины, подставляясь под возможную атаку с нескольких направлений, было глупо. Мёртвый Город давал укрытия — и давал возможности для засады. С тем же успехом — для тех, кто шёл сзади.

— Прибавим ход, — сказал он. — До Города попробуем оторваться. Там займём оборону.

— А если не оторвёмся? — спросила Лена.

— Тогда встретим их там, где выберем мы, а не они.

Лена кивнула и надавила на рычаг. Дизель взревел. «Караван» рванулся вперёд, разбрасывая колёсами комья спекшейся грязи.

Флешбек: Учитель

Артёму четырнадцать. Классная комната на уровне ноль — переоборудованный склад, где партами служили ящики из-под патронов. На стене — грифельная доска, на которой он мелом рисовал схему.

Учитель стоял у доски и смотрел на его работу. Высокий, сутулый, с длинными пальцами. Пластиковые очки, старый комбинезон с нашивкой Корпуса Знания. Бывший Вершинник. Звали его Виктор Сергеевич. Артём тогда не знал, что через несколько лет они встретятся снова — в одном отряде, на одной машине, по одну сторону войны.

— Итак, Артём, — говорил учитель, постукивая пальцем по схеме. — Ты предложил план эвакуации с уровня минус четыре в случае аварии реактора. План интересный, я бы даже сказал, дерзкий. Но ты не учёл, что лифтовые шахты будут заблокированы первыми. Что ты будешь делать?

— Вентиляционные шахты, — ответил Артём.

— Вентиляционные шахты не рассчитаны на передвижение людей. Там могут быть завалы, споры, тихушники.

— Я знаю. Я проверял.

Учитель снял очки и долго тёр переносицу.

— Проверял, — повторил он. — Ты хочешь сказать, что залез в вентиляционную шахту и прополз по ней несколько уровней?

— От минус пятого до минус второго. Там узко, но можно. Завала нет. Спор нет. Тихушников нет.

— Ты мог погибнуть.

— Но не погиб.

Учитель надел очки и посмотрел на Артёма долгим взглядом, в котором смешались гордость, тревога и что-то ещё — может быть, воспоминание о себе самом, много лет назад.