Глава 2: Уличный скетч

Шум школьного двора обрушился на Себастьяна, едва он переступил главные ворота. Это был не просто гул голосов — скорее физическое явление, волна давления, сотрясающая воздух. Громкий смех, перекрикивания, лязг роликов, навязчивый бас из чьего-то CD-плеера, визг тормозов у велопарковки — всё это сливалось в бесформенный, оглушительный, пронизывающий хаос.

Он замер на мгновение, чувствуя, как привычная защитная оболочка, которую он так тщательно выстраивал по дороге, дала трещину. Его пальцы непроизвольно сжали ремень рюкзака, и он мысленно представил себе тишину своей комнаты, ровный ряд карандашей на столе, холодную поверхность паркета под коленями. Успокаивающий порядок и контроль.

Он двинулся вдоль стены главного здания, стараясь держаться в тени, подальше от самых оживленных потоков студентов. Его взгляд, привыкший анализировать и раскладывать на составляющие, скользил по группам одноклассников, но не задерживался на них. Он видел не людей, а потенциальные источники непредсказуемости. Вот группа с художественного отделения яростно спорит о чём-то, жестикулируя — эмоциональная буря, лучше держаться от них подальше. Вон кто-то из младших курсов гоняет на скейте — неконтролируемое движение, опасность столкновения.

— Себс! Эй, Фогель! Земля вызывают космонавта!

Томас — единственный человек, чье вторжение в его личное пространство Себастьян терпел. Возможно, потому, что Томас был таким же постоянным и предсказуемым в своем непредсказуемом юморе, как восход солнца. Он подскочил к нему, взъерошенный и полный энергии, в своей серой худи.

— Привет, Томас, — нейтрально ответил Себастьян, не останавливаясь.

— Слушай, я вчера видел передачу про голубей, — Томас, не дожидаясь ответа, начал свой утренний брифинг, шагая рядом. — Там учёный, с полным серьёзом, с приборчиками, изучал, как они воркуют. Представляешь? У них целая система коммуникации! Я теперь смотрю на этих пернатых жителей нашего двора и вижу не стаю, а парламент. Вот смотри, — он кивнул в сторону пары птиц, деловито клевавших крошки. — Видишь, тот, что с серым пятном на хвосте? Он явно вносит предложение о расширении кормовой базы в сторону столовой. А этот, потолще, — он напротив, консерватор, считает, что традиционные крошки у входа — это проверенный временем ресурс.

Себастьян машинально взглянул на голубей. В обычный день его мозг, возможно, выдал бы сухую реплику об инстинктах и иерархии. Но сегодня, после вчерашнего приступа, после той унизительной слабости на полу собственной комнаты, даже эта простейшая аналитическая операция давалась с трудом. Внутри всё ещё зияла пустота, и сквозь неё прорывались обрывки вчерашнего стыда.

— Да едят они просто, — тихо буркнул он, и его собственный голос прозвучал для него устало и отстраненно.

Томас фыркнул, но не стал настаивать.

— Ну ладно, забыли. Слушай, ты в курсе, что к нам на обмен приехала француженка? Говорят, аж из Лиона — города сыра и света, как они его называют. Интересно, она и пахнет как сыр?

Себастьян не ответил, т.к. его внимание, обычно столь дисциплинированное, вдруг было захвачено чем-то на другом конце двора. Возле старой, отштукатуренной стены, обычно пустующей, собралась небольшая кучка студентов. И в центре этого маленького амфитеатра что-то происходило. Что-то... яркое, движущееся и нарушающее привычный ему порядок.

Он остановился как вкопанный, не обращая внимания на удивленный взгляд Томаса, ведь там, у стены, танцевала девушка.

Нет, не так, это был не совсем танец в привычном понимании. Это было какое-то абсолютно естественное, почти детское выражение радости. Её тело двигалось под какую-то свою, внутреннюю, неслышимую ни для кого мелодию. Плавно, немного неуклюже, но с такой искренней, заразительной свободой, что у Себастьяна на мгновение почему-то перехватило дыхание. Она была одета в цветастое платье, поверх наброшена джинсовая жилетка с множеством нашивок. Кудрявые каштановые волосы были собраны в беспорядочный пучок, из которого выбивались пряди. В одной руке она сжимала коробку мелков, в другой — кусок ярко-жёлтого мела, которым она на ходу проводила линии по асфальту.

В какой-то момент, когда она наклонилась, чтобы провести новую линию, её рука на мгновение дрогнула. Она остановилась, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом улыбнулась — самой себе — и, словно ничего не случилось, продолжила. И она рисовала, но совсем не так, как учили их: не с выверенной композицией, не с построением, не с оглядкой на каноны. Нет, она изливала на серый, унылый асфальт целую симфонию цвета.

Себастьян, не отдавая себе отчёт, сделал несколько шагов вперед. Он встал в нескольких метрах от неё, его пальцы разжали ремень рюкзака. Он смотрел, загипнотизированный, чувствуя что-то странное в груди — что-то тёплое и тревожное одновременно.

На асфальте рождался Зальцбург, но не стерильный, архитектурный, состоящий из прямых линий и точных углов, нет. То был город, увиденный во сне или в детской сказке: дома на набережной Зальцаха были кривыми, но уютными; река — синей, как чернила, и по ней плыли не точные копии прогулочных корабликов, а лодки-сердечки. Небо было закрашено оранжевыми и сиреневыми полосами, а над крепостью Хоэнзальцбург летели не птицы, а раскрытые книги с крыльями вместо страниц.

Это был не танец, а чистая радость — как будто её тело рисовало воздухом. С технической точки зрения — кошмар: перспектива отсутствовала, цвета спорили друг с другом. Но в этом хаосе было дыхание. Было то, чего он давно не чувствовал — жизнь.

Он не понимал. Его мозг, привыкший все анализировать и раскладывать по полочкам, отказывался обрабатывать этот парадокс. Как нечто столь неправильное, столь далёкое от академических канонов, может быть столь... притягательным? Магнетичным? Он чувствовал, как что-то в нём, какая-то давно забытая часть, откликается на этот хаос, на эту свободу. И это было так же страшно, как и притягательно.

Она закончила, выпрямилась, отряхнула испачканные мелом руки о платье, оставив на ткани цветные разводы, и обернулась, чтобы полюбоваться своим творением. Её взгляд, большие, карие глаза, в которых смешались озорство и какая-то глубокая, древняя печаль, скользнул по лицам зрителей и... остановился на нём.

Он замер, пойманный на месте преступления. Он стоял, как истукан, с каменным лицом, но внутри у него все оборвалось. Она смотрела на него не так, как смотрят другие: не с любопытством, не с насмешкой и не с опаской, нет. Она смотрела прямо, открыто, как будто видела не его внешнюю оболочку — «вундеркинда Фогеля», «странного парня», «сына знаменитых родителей» — а что-то, что скрывалось глубоко внутри. Как будто она с первого взгляда увидела ту самую трещину, тот стыд и страх, которые он так тщательно скрывал.

И она расплылась широкой, солнечной улыбкой, от которой у неё появились ямочки на щеках и лучики-морщинки в уголках глаз. Улыбкой, которая, казалось, была предназначена только ему одному.

Потом она сделала несколько шагов в его сторону. Она двигалась легко, пружинисто, будто не шла по асфальту, а парила на несколько сантиметров над ним. Она остановилась перед ним, запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо (он был значительно выше), и её взгляд упал на его руки — чистые, с идеально подстриженными ногтями, без единого пятнышка.

— Привет, — сказала она. Её голос был немного низким, хрипловатым, и в нем чувствовался легкий, мелодичный французский акцент. — Ты выглядишь так, будто никогда в жизни не пачкал рук.

Себастьян оторопел. Его внутренний монолог, обычно такой чёткий, превратился в хаотичный набор обрывков фраз. Не пачкал рук... Это неверно, я использую средства защиты... Гигиена всё таки важна... Почему она смотрит именно на руки?

Она протянула ему ярко-жёлтый мелок. Действие было настолько простым и в то же время настолько немыслимым, что его сознание на мгновение отключилось. Он увидел её руку — испачканную цветными пятнами, с коротко остриженными ногтями, живую и такую настоящую. А потом посмотрел на свою — стерильную, белую, пальцы которой всего несколько часов назад судорожно сжимали карандаш в приступе паники.

— Хочешь попробовать? — спросила она, и в её глазах плескалось настоящее, ничем не прикрытое любопытство.

Себастьян отшатнулся, как будто она предложила ему раскаленный уголь. Весь его организм, вся его выстроенная система защит, восстала против этого предложения. Беспорядок, хаос, грязь, непредсказуемость — всё, чего он так боялся. Всё, что могло спровоцировать новый приступ.

— Нет, — выдавил он наконец, и его собственный голос прозвучал для него чужим и скрипучим, полным той самой паники, которую он пытался скрыть. — Спасибо. Я... мне не надо.

Она не выглядела обиженной и не насупилась, как он ожидал. Она лишь слегка склонила голову набок, словно изучая редкий, незнакомый экспонат в музее, и улыбка её стала чуть более задумчивой, но не исчезла.

— Жаль, — сказала она просто. — Это весело. Меня, кстати, Ноэми зовут. Ноэми Леруа.

Он судорожно кивнул, не в силах произнести ничего в ответ, развернулся и почти бегом пошел прочь, к школьному входу, оставив её стоять с мелом в руке на фоне её безумного, цветного города. Он чувствовал на своей спине её взгляд, и этот взгляд прожигал его насквозь, добираясь до самых потаённых, самых уязвимых уголков его души. И он проклинал себя за то, что так грубо поступил с ней: «Да что со мной не так! Она наверняка пожалела, что окликнула странного парня вроде меня.»

Томас, наблюдавший за всей сценой с открытым ртом, догнал его на ступенях.

— Вау, Себс! — прошептал он, впечатлённо присвистнув. — Это же она — та француженка! И она... она с тобой заговорила! Уф, ты видел эти глаза? Она как... как картина в музее, понимаешь о чём я? Только вживую!

Себастьян ничего не ответил. Он лишь сжал ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. В ушах у него стоял звон, а в груди, там, где обычно была ледяная пустота, теперь что-то маленькое и тёплое, но одновременно и пугающее, упрямо стучалось, как мотылек в стеклянную банку. Он не понимал, что это было, но он точно знал, что его система, только что восстановленная с таким трудом, снова дала глубокий, фундаментальный сбой. И на этот раз причиной было не яблоко, а хрупкая девочка с кудрями цвета каштана, руками, испачканными в меле, и взглядом, который, казалось, видел его насквозь.