5

Меня разбудила горничная. Что-то бубнила себе под нос, когда вошла в комнату, наверняка была уверена, что я уже ушел. Было около десяти утра. Я резко пошевелился спросонок – она сильно испугалась и от неожиданности выронила тряпку. Потом начала извиняться, немножко по-английски, но больше по-итальянски.

– Нет-нет, всё в порядке, всё хорошо, уже и впрямь пора вставать, – сказал я ей и встал с постели. Я был в нижнем белье. Она испуганно молчала, стоя на пороге.

– Я подожду вас снаружи сколько нужно, извините, пожалуйста, не спешите, – проговорила она и вышла из комнаты.

Не знаю, почему я так долго спал, но, кажется, я уже начал помаленьку привыкать к такому ритму. Наверное, дело в том, что здесь так тихо и спокойно. Тишина и покой. Это меня и усыпляло – вместе с вином, конечно, и тем, что у меня тут не было никаких обязательств: никому ничего не должен и делаю что хочу.

Горничная ждала снаружи и не спеша курила. Всё было тихо и спокойно, и люди вокруг тоже были очень спокойными. Я немного привел себя в порядок и отправился в кабинет. Налил чашку кофе, взял из холодильника сок и сел за стол. Мне тоже здесь было спокойно.

Может, поработать немного, подумал я и посмотрел в окно. Там виднелся дым, он шел откуда-то из парка на холме. Небо было ясным. На фоне зелени всех тонов выделялись деревья, успевшие приобрести медно-бронзовый оттенок, а кипарисы чуть поодаль казались почти черными. Затем я увидел маленького черного дрозда; он показался из-за куста, пересек дорожку под окном, потом вдруг взлетел и быстро спрятался в листве другого куста. Действительно, можно было бы и поработать немного – можно поработать, а можно и не работать. Я немного поработал. Включил компьютер и начал печатать, отбивал на клавиатуре буквы, получалась абсолютная бессмыслица. И когда программа предложила сохранить файл, я кликнул «нет».

За обедом госпожа Кирскиллова спросила меня, почему накануне вечером я не пришел на концерт.

– На какой концерт? – спросил я. Я понятия не имел, о чем идет речь.

– Господин Менюдий снова играл, это был специальный концерт, посвященный госпоже Мэри, было просто чудесно, – сказала она.

– Я был занят. А кто эта госпожа Мэри?

– Ох, да вы же сидели с ней за ужином, вы и этого не помните? Вы даже разговаривали. Неужели вы ее не помните? Она сегодня, к сожалению, уехала.

– Я не знал, что ее так зовут.

– Да, ее так зовут. Чудесная женщина, – заявила она.

Тут появился сам господин Менюдий и сел рядом со мной. Он улыбнулся, мы поздоровались. Не знаю уж почему, но он был в хорошем расположении духа. Сказал, что сегодня я выгляжу очень свежим и отдохнувшим по сравнению с тем днем, когда мы познакомились – когда я первый раз сел за большой стол на вилле. Он был невероятно любезен. Я ему ответил: здесь правда прекрасно спится и мне нравится, что здесь так спокойно и тихо – может, благодаря этому и сон хороший. Тогда госпожа Кирскиллова вмешалась и перебила нас:

– Почему вас никогда не бывает на завтраке? – спросила она меня.

– Не могу проснуться, – ответил я.

– Вы пишете ночью?

– Да, да, пишу допоздна.

– Но всё равно жаль, что вы пропускаете завтрак.

– Знаю, здесь вообще жаль что-либо пропускать, но у меня очень много работы, – сказал я.

– Шлифуете свой роман? – спросила она.

– Да, шлифую роман, – подтвердил я.

– И как оно движется? Здесь прекрасно работается, не так ли?

– Да, работается прекрасно, хорошо идет, – проговорил я.

Похоже, госпоже Кирскилловой до всего было дело, и за меня она тоже в некотором роде беспокоилась, во всяком случае она хотела, чтобы мне на вилле было хорошо. Назойливая, но в общем-то приятная женщина. Она рассказала, что я могу попросить упаковать еду с собой и съесть свой обед где и когда угодно. Я об этом не знал и поблагодарил ее за информацию. Мы ели какие-то рулеты со шпинатом в соусе с кусочками свежих помидоров, и еще на столе были большие блюда с разными салатами. Было очень вкусно. Господин Менюдий громко наслаждался едой – неразборчиво комментировал и причмокивал от удовольствия, взяв в рот очередной кусочек, то и дело с его стороны звучало: «М-м-м-м!»

Госпожа Кирскиллова поглощала хрустящие пшеничные палочки, которые здесь принято ставить на стол вместе с хлебом. У нее был один золотой зуб, верхняя «тройка», – я обратил на него внимание, еще когда мы разговаривали. Она из Киргизии. Сейчас независимое, когда-то это государство было частью большого Советского Союза. Я вспомнил, что золотые зубы часто можно увидеть у тех, кто приехал из бывшего СССР, и даже подумал спросить ее, почему так, но решил не спрашивать. Это последнее, что мне пришло на ум во время обеда. После этой немного нелепой мысли мне сразу стало скучно, и я начал прикидывать, как бы мне поскорее отсюда смыться. Я частенько смеялся про себя без причины, достаточно было промелькнуть в голове мысли «А что я вообще тут делаю?», обратить внимание на себя и людей вокруг – и меня сразу разбирал смех. Эта стройная темнокожая ученая из Ганы, милая и тихая, всё время качала головой вперед-назад, легонько так, в своем ритме; супруга господина Менюдия, ворча, жаловалась другим гостям на официантов, а официанты, которые в этот момент стояли прямо у нее за спиной, хмурились и закатывали глаза. А смешнее всего было, конечно, то, что я тут оказался вместе с ними со всеми, хотя себя я со стороны, к сожалению, увидеть не мог.

Тогда я улизнул наверх, на холм, где можно и поулыбаться сколько душе угодно, и покурить. Единственно верное решение.

Я слушал, как тихо плещется вода внизу, на берегу. Ветерок нес запах озера. Вокруг всё было таким легким и воздушным. Без умолку пели птицы, но тем не менее было слышно, как тихо ложатся на землю сухие, хрупкие осенние листья. А потом я вдруг уловил, как далеко-далеко гудят и стучат колесами поезда. Как здорово просто быть здесь и сейчас, записывать, запоминать. А еще большее наслаждение – абсолютно ничего не делать, ничем не заниматься, просто держать глаза открытыми, слушать и стараться ничего не пропустить.

Холм не имел ничего общего с тем, что было внизу: с этими большими виллами и с людьми, что в них обитают. Между ними была огромная пропасть.

Перед ужином ко мне подошла госпожа Браун, одна из тех пожилых дам, которые еще не уехали, и спросила, нравится ли мне здесь. Наверное, она была очень вежливой и приятной, и еще, пожалуй, мне на самом деле хотелось с кем-то поговорить, поэтому я извинился за свой плохой английский и моментально разговорился. Рассказал ей о том, чем еще занимаюсь, рассказал о своей жизни в Белграде. За ужином мы с ней сидели вместе за столом и говорили обо всём на свете. У госпожи Браун были длинные седые волосы, на ней было плотное коричневое платье, почти до пола. Ей было лет семьдесят. Она занималась исследованием образа жизни фламандцев в семнадцатом веке. С ней было приятно разговаривать, ее было интересно слушать. Тогда же я познакомился с доктором Ванинаяке Мудиянселаге Сирисена, профессором социологии из Шри-Ланки. Он сел рядом со мной.

– Я точно не запомню имя и фамилию, – предупредил я его.

– Да, понимаю, я вот твое имя запомнить смогу, а фамилию вряд ли, – сказал он и дал мне визитную карточку.

– Я прошу прощения, у меня визитки нет, но я могу написать свое имя на бумаге, так будет проще. А как тебя зовут другие?

– Ванинаяке. А некоторые – Сирисена, – ответил он.

– Тогда я буду звать тебя Сирисена, – сказал я.

– Хорошо.

– А правильно «доктор Сирисена» или «господин Сирисена»? – спросил я.

– Просто «господин Сирисена», – ответил он без тени улыбки.

– Хорошо, – сказал я.

Он оказался очень серьезным и симпатичным дядькой, сразу включился в наш разговор, познакомился с госпожой Браун. Его интересовало, как живут люди в сербских селах. Я ответил, что не слишком хорошо осведомлен о том, как живут в сербских селах, но точно знаю, что сейчас в Сербии везде плохо, так ему и сказал. Тогда он поведал о селах своей страны. Вообще, как выяснилось, господин Сирисена изучал влияние Шри-Ланки на тайское искусство с тринадцатого по пятнадцатый век. Я послушал его, мы немного поговорили. Потом подали ужин. В конце ужина я встал из-за стола, попрощался со всеми, мол, мне пора. Госпожа Браун спросила, неужели мне нужно работать каждый вечер без исключений, и я ответил: да, нужно. И добавил, что я так привык. Солгал, конечно. Мне пришлось. Стало страшно, что меня отведут на какой-то концерт или что-то в этом духе. Я бы не смог отказать, но идти с ними мне совсем не хотелось. Поэтому я ушел от них и помчался в городок, прямиком к тому бару – пить хорошее вино и объясняться с помощью рисунков в тетради с Альдой, девушкой за барной стойкой. Вот чего мне хотелось: быть с ней, пить то ее вино. Как только я зашел в бар и сел за стойку, она налила два бокала вина, себе и мне, и мы чокнулись, сказав «чин-чин» – это то, что я знал по-итальянски. Потом она меня о чем-то спросила, но я ее, конечно, не понял. Тогда она взяла карандаш и тетрадь, нарисовала холм и виллы, показала пальцем на меня и нарисовала знак вопроса. Я подумал: наверное, она хочет спросить, что я там, наверху, делаю и как я сюда попал. Я не знал, как ей это объяснить. Тогда она нарисовала что-то вроде маленького микроскопа. Ученый ли я – вот что она пыталась спросить.

– Нет, нет, – сказал я.

И нарисовал карандаш, а рядом с ним нечто похожее на книгу. Альда глядела на мой рисунок и никак не могла его расшифровать. Тогда я взял со стойки газету, похлопал по ней ладонью и карандашом повел по напечатанным буквам, как будто пишу их.

– А, журналиста! – воскликнула она по-итальянски.

– Э, си, си, журналиста, – соврал я, чтобы мы больше не мучились вокруг этой темы – моей профессии.

Мы продолжили рисовать в тетрадке и махать руками, получалось что-то вроде пантомимы в сопровождении итальянского и английского. Она нарисовала холм, рукой показала на себя и замотала головой. Я догадался: она хочет сказать, что никогда не была наверху, на моем холме. А ведь она родилась здесь, в Белладжо. Я не мог понять, почему, как это возможно. И тут мы снова застряли. Она обвела тот микроскоп, что нарисовала до этого, и я понял, что в ее мире на этот холм приезжают только ученые и разные профессора. И еще понял, что в основном это пожилые люди; она передала это жестами и движениями: прошлась мимо меня, сгорбившись и прихрамывая. Потом показала рукой на меня и обвела свой вопросительный знак в тетрадке. «Откуда ты здесь, как ты оказался на этом холме?» – вот был Альдин вопрос, который она не произнесла, но который я сумел уразуметь.

Я попросил ее налить мне еще вина. Ведь я и сам не знал, как я очутился на этом холме, но мне до чертиков не хотелось ей это объяснять. Да и не знал я, как ей это растолковать. Нужно было еще вина. Поверить не могу, что она здесь родилась и никогда не поднималась на этот холм, на Трагедию. Попытался было ее об этом спросить, но что-то у нас перестало получаться: она не понимала, а я всё пил и пил; как я оказался на этом холме, и зачем, и как получилось, что она тут родилась и никогда там наверху не была, – ничего я не мог понять, и мы всё никак не могли объясниться, и в конце концов я напился. Взял тетрадный лист, нарисовал бокал с вином, нарисовал спираль, которая выходила из этого бокала, – хотел сказать, что у меня всё смешалось, помутнело в голове, – обвел этот свой рисунок и нарисовал в календаре квадратик, обозначавший завтрашний день. Она поняла. И пожелала мне спокойной ночи на английском.