3. Бай

Девочка пахла паутиной и ягодами. Немного пылью и перьями, немного – страхом. Бай любил такой запах. Так пахнут маленькие вкусные птички, которые шумят в кустах и вздрагивают от собственных шорохов. Будь девочка помельче – стала бы ему обедом. Но девочка была человеком, хоть и не полностью. Один раз он укусил ее. На пробу. Вдруг получится. Девочка укусила его в ответ, и Бай решил, что она будет его стаей.

Как все люди, она была взбалмошной и слишком деятельной. Зато она говорила с ним на равных. Люди никогда не говорят с лисами на равных, а это, надо сказать, очень невежливо. Девочка рассказывала ему о своих бедах. О глупых и шумных проводниках и о том, как ее никто не слушал. Бая тоже никогда никто не слушал.

Девочка дала ему имя. Раньше он был просто костровой лисицей. А теперь стал Баем. Это имя нравилось ему, потому что он мог произнести его. Люди редко думают о таких вещах. Была у него товарка, которую они кликали Сорокой. Ну что за имя? Как лисе протявкать такое слово? Люди были дураками. Девочка была другой. У нее была паучья тень и вокруг нее вились духи, с которыми Бай мог играть. В норах был еще один мальчик с такой же тенью. Духов вокруг нее собиралось столько, словно они слетелись со всей округи, но он гнал их от себя дымом, от которого лисий нюх сбивался, и у Бая еще долго чесался нос. Он обходил мальчика и его тень стороной.

Девочка любила духов и боялась темноты. В темноте она была слабой. Поэтому, когда холод снова пришел и погасил огонь в маленькой норе, где Бай жил вместе со своей девочкой, он взъерошил шерсть, освещая комнатку шафраново-желтым светом.

Девочка некоторое время наблюдала за тем, как колышутся на стене неверные тени, а потом всплеснула руками.

– Почему он такой дурак? – воскликнула она, повернувшись к Баю. – Он даже мертвым мешает мне помогать себе. Ты посмотри на это, – девочка провела пальцем по белой пушистой плесени на поверхности грибной кашицы и сердито раскрошила ломкие волокна в пыль, – все заново! Облачной цвели нужны тепло, влага и минимум два дня покоя. Все промерзло. Я устала.

Бай потянулся и согласно фыркнул. Он тоже злился на хозяина мерзлоты. Кто ж несет холод в норы? Тем более пока лисы не успели сменить шубы. Дурак, кто спорит.

Он прошелся по столу, обнюхивая мертвые травы. Тонкий иней расцвел на хрупких листочках свежей календулы и кружевных соцветиях тысячелистника. Масло багульника загустело, как смола, а сок чистотела в прозрачной чашке превратился в ржавую ледышку. Все пахло льдом, все пахло морозом. Хлюпая носом, девочка плотнее укуталась в войлочный чапан и вонючий волчий мех. Разожгла огонь в очаге и жаровне и принялась готовить густую пасту из высушенных запасов.

Бай улегся на край стола, подсвечивая шерстью ее работу.

– Я говорила ему не спотыкаться. Говорила ему не звенеть. Ковылем его травила, плетенку сделала, а что толку? – ворчала она, выкладывая лед в котелок над огнем. – Энки я могу согнать, дело нехитрое, а с Рухом как справиться? Не казнили бы, так все равно бы нашел, как помереть. Такая у него дорога. Я что, виновата?

Бай лениво приоткрыл один глаз. Он не винил девочку. И зверь, и птица знает – со своей дороги не свернешь, все одно сведет к смерти.

– Не виновата, – кивнула девочка, разминая в ступке голубой пажитник с густым маслом душицы, – меня быть проводнику соколом не учили. Я могу отвар сготовить или сеть для дикого энки соткать, а такого я не умею. Речница говорила, на такое старейшины нужны, а я что? Почем мне-то знать, что им, дурным, надо?

Бай махнул хвостом в знак солидарности. Девочка одной рукой почесала его за ухом, а второй размешала греющийся на пару чистотел. Она добавила несколько оттаявших капель в пасту и снова принялась работать пестиком.

– Ладно, – она втянула носом сопли и бросила раздраженный взгляд на дверь, – я хоть не отступник, как некоторые. Аэд дребезжит как старая домбра, нельзя же так. Дурно это, клетью духа держать. Великим или малым, всем нужна ласка. Я научу господина звенеть, как капель. Справлюсь. Я же справлюсь, Бай?

Бай не ответил. Он не знал, а врать он не любил. Лисы – честные звери, что бы кто ни говорил.

Девочка помолчала, а потом бросила пестик, уперла руки в стол и заплакала.

– Я не знаю, что ему нужно, – шмыгнула она, – он слишком слабый для Руха, слишком другой, слишком мягкий. Он иначе звучит. Похоже, но по-другому. Я стала давать ему черный ковыль, но даже он не помогает. Его тело не слеплено для трех смертей.

Бай подошел к ней и хвостом сдвинул ступку в сторону. Человечьи слезы ни от чего не лечат, это все знают. Нечего им делать в целебной мази. Он обнюхал лицо девочки и куснул ее за нос. Она отпрянула и зажала его.

– За что? – обиженно прогундосила она. Бай не ответил. Девочка чихнула и растерла лицо руками. – Ладно, ты прав. Сейчас не время.

Бай снисходительно фыркнул и вернулся на свое место. На вкус девочка напоминала перепелку. Захотелось есть. Но он был вежливым лисом и понимал, что поклянчить можно и позже.

Она вернулась к работе и больше не ворчала, только напевала себе под нос. Она добавила в ступку рыжее масло облепихи, облако голубой плесени с ломтя ржаного хлеба, щедрую порцию зверобоя. Накрыла горшочек шерстяной тряпицей и спрятала под одеяло, обложив горячими камнями из очага.

– Если господин опять все проморозит, я ему черной чемерицы в настой замешаю, – пробурчала она, – и сама выпью. Иди сюда, Бай. Будем читать.

Бай спрыгнул со стола, нетерпеливо помахивая хвостом. «Читать» значило, что сейчас девочка будет есть и смотреть в грязные листки пергамента. Бая они не слишком интересовали. Зато ему нравились вчерашние котлеты из рябчика с молоком и хлебом и густой перловый суп с кроликом, которые она поставила греться на жаровню.

Убрав со стола масла и травы, девочка бухнула на стол пухлую стопку потрепанных документов.

– Зачем писать кудрявыми буквами, если есть нормальные, – раздраженно бормотала она, водя пальцами по строчкам, – зачем придумывать два вида букв? А-уг-мен-та-ци-я Мора… вот что это значит?

Бай, получивший свою порцию перлового супа, равнодушно дернул ухом. Девочка ругалась с пергаментом каждый день и все равно продолжала его читать. Ему не нравились звуки, которые она издавала, когда проговаривала слова оттуда. Они напоминали воронье карканье, а Бай привык к вьющимся звукам северной речи.

– Одноглазый сказал, что Скверна идет от златников. Что они всех сморить хотят, а сами с печатями остаться. И на север Скверну принесут, – девочка протянула Баю котлету, – ты видел Скверну, Бай?

Бай оскалился и зарычал. И зверь, и птица знает, что к Скверне нельзя соваться. Когда ветер дул с севера или с юго-запада, он был бедным и пах пусто. Скверна не имела запаха, а это было неправильно. Все чем-то пахнет, потому что запах – это суть, естество. Люди со своими глупыми носами говорили, что у холода нет запаха, но, конечно, он был – острый и сладкий. Он пах покоем и обещанием. Люди говорили, смерть пахнет дурно, но ее любили сойки и сороки, а червям и мухам она давала жизнь. Бай вот не любил чесночную пасту и едкий волчий дух, но это ведь дело вкуса. Им было место в мире. Скверне – не было.

Девочка задумчиво помяла бумажки, пачкая их жирными пальцами и вдруг гордо улыбнулась. Она вытащила ногу из высокого валенка и потрепала ей Бая по загривку.

– Когда господин проснется, расскажу ему, что умею читать завитушки, – улыбнулась она, – уже по два листа в день! И даже рисовать их умею. Господин хороший. Тебе он понравится. Одноглазый сказал отдать бумаги хану, но это дурная примета, вещи до смерти раздавать. Зачем тени оставаться, если у нее вещей не осталось? Не Аэд за это умирал, не ему ими и владеть. Пусть господин сам с ним разбирается, как проснется.

Девочка говорила бойко и улыбалась смело, но Бай чувствовал запах ее птичьего страха. Она боялась хозяев стихий, как малиновка боится ястреба. Она все-таки была человеком, хоть и не совсем. Все люди пахли одинаково, когда говорили о тех, кто отбрасывал тень одного из Пятерых. А Бай любил Аэда. У него были горячие руки, он пах дымом, солнцем и будущим. Никогда не гнал его прочь из комнаты, даже гладил и позволял спать в своей тени, а его тень была родной и уютной. Лисы – дети огня, а хан был его хозяином. Но Бай не судил девочку за страх. Он и сам много чего боялся. Медведей и рысей, гончих псов, людей с луками и ножами, капканов и силков. И ястребов он тоже боялся, когда был моложе. А те боялись его пылающей шерсти.

Бай умел бояться. Поэтому, когда девочка спешно засобиралась к хозяину мерзлоты, чтобы отнести ему горшочек с мазью, Бай укрылся под столом и клекотом прогнал ее прочь, когда она хотела поднять его на руки и понести с собой. Раньше он ходил с девочкой к покоям Даллаха. На повороте коридора он спрыгивал с ее рук и останавливался на углу, терпеливо ожидая ее возвращения. Ему было любопытно. Он почти не чуял со своего места запаха Даллаха, он сплетался с другими и особенно – с запахом женщины, что всегда была в его норе.

Она пахла опасно. Тиной и кровью, густой и приторной. И с каждым днем Бай все сильнее чувствовал этот запах. От него шерсть Бая вспыхивала сама собой. Девочка называла ее падальщицей и говорила, что она не так плоха, как кажется. Бай верил ей на слово и проверять не спешил. Он знал, что таких, как эта женщина из комнаты, нельзя кусать. Они как цикута или наперстянка. Опасны. А если их нельзя кусать, от них нельзя защититься – только гореть, бежать и надеяться, что не догонят.

Бай дожидался возвращения девочки, свернувшись в очаге и грея бока в рыжем пламени, которое медленно протапливало их небольшую нору. Когда девочка вернулась, Бай свернулся рядом с ней на кровати и позволил ей выплакаться, спрятав лицо в его шерсти. Бай был маленькой костровой лисицей с острыми зубами и хрупким телом. Она была маленьким человеком с паучьей тенью и синюшными от холода губами. Она была его стаей, и Баю нравилось бояться с ней вместе.

4. Плебей и калека

Орхо вошел без стука.

Талия дремала, уронив голову на руки, которые еле разместила на заваленном посудой и тряпками столе. Даже головы не подняла. Только приоткрыла глаз и неохотно дернула подбородком в знак приветствия.

Орхо усилил огонь в лампадах вдоль стен. Тени на стенах дрогнули и тут же успокоились. Воздух в комнате остался недвижным и плотным.

– Тебе пора занять другое помещение.

Талия поднялась и растерла покрасневшие глаза. Орхо не отводил от нее взгляда, ожидая ответа. Прогонять соколицу не хотелось. Ему нужно было согласие. С момента, как он сплел кровь с Эдерой, прошло четыре дня, и Орхо боялся, что пришел слишком рано. С каждым часом Эдере становилось все лучше. Талия позволяла Орхо оставаться с ним – но ненадолго. Страх и беспомощность, которые сковывали Орхо раньше, сменились настороженным ожиданием.

Посомневавшись, Талия все же кивнула.

– Это оставила Рада, – она указала на накрытый тряпкой кувшин, который стоял поверх кипы потрепанных пергаментов, – зелье горькое, но заставь его выпить все.

– Не припомню, чтобы он отказывался пить какую-то горькую дрянь, – усмехнулся Орхо.

Талия вдумчиво посмотрела на него.

– Тебе виднее, – она грустно улыбнулась, – оставайся. Не меня он захочет видеть, когда очнется.

– Что не так?

– Нет, все в порядке. Он в порядке, – Талия отмахнулась и направилась к двери, бросив короткий взгляд на альков, в котором располагалась кровать Луция, – просто когда он очнется, то начнет задавать вопросы. Столько времени прошло, а я все еще к этому не готова.

Дождавшись, когда ее шаги стихнут в коридоре, Орхо бесшумно закрыл перегородку и подошел к Эдере. Тот лежал в углу кровати, подтянув колени к груди. На вытянутой руке виднелись тонкие контуры свежих шрамов.

Делать ритуальные надрезы на его истощенном теле было страшно. Едва разрезав тонкое запястье и внутреннюю сторону локтя, Орхо, не глядя, дважды полоснул себя по руке. Прижимая симметричные раны, он толчками гнал кровь по венам Эдеры, сплетал их кровоток. Кровь Тала густа. Кровь Тала умеет лечить. Рух принял ее с жаром и нетерпением. Это была дикая идея – а значит, она не могла оставить духа равнодушным. Эдера выжил и должен был вскоре прийти в себя.

Орхо сел рядом с ним и закрыл глаза. Нужно было дождаться его пробуждения, чтобы ответить на вопросы. Вопросов у Эдеры будет много.

* * *

Луций пожалел, что сознание к нему вернулось в тот момент, когда похмелье еще и не думало покидать его тело. Давненько он так не напивался. Голова кружилась так, что он едва сумел приоткрыть один глаз и сфокусировать взгляд на глиняном потолке. О том, чтобы начертить Печать Очищения, даже думать было страшно. Интересно, в каком погребе его сморило?

Он с трудом приоткрыл второй глаз и тут же закрыл снова, пряча голову в подушку. В погребе была подушка. Какая-то добрая душа о нем все же позаботилась. Тело немело и саднило. Со свистом втянув воздух, Луций зашелся кашлем. Собственное дыхание царапало пересохшее горло.

Надо ж было так нажраться.

– Воды?

– Да, – выдохнул он.

Приподнявшись на локте, он залпом выпил все, что было в большой глиняной чаше, и рухнул обратно. Подтянув колени к груди, он поморщился, постепенно выбираясь из сонного морока.

Глаза Луция распахнулись сами собой.

Заточение, казнь, смерть, безумие, сплетенное с неистовой радостью, боль – все обрушилось на него лавиной, смешалось, сдавило грудь и так же стремительно схлынуло. Он рывком поднялся. Схватился за горло, ощупывая плотный рубец под перевязью на кадыке. Воспоминания суетливо вставали на свои места. Мильвия и Первая Печать. Байби и Мертвая Земля. Смерть Арвины, переговоры, документы, которые он отказался отдавать. Гибель. Беспамятство.

Луций сглотнул и нерешительно обернулся.

Орхо.

Луций обхватил его лицо руками. Болезненная агония в Последнем Покое сыграла с ним злую шутку. Там он тоже видел его. Глупо было верить глазам. Но Орхо казался настоящим, в точности таким, каким уходил – разве что немного осунувшимся и растрепанным, с такими синяками под глазами, словно…

– Когда ты в последний раз спал? – растерянно спросил Луций.

Орхо улыбнулся и провел ладонью по его спине. От прикосновения грудную клетку свело восхитительно реальной болью. Бредовые видения не щедры на детали. Лживы, слащавы. В них от неосторожного прикосновения к свежим ранам не саднит кожа, а ребра не сводит судорогой. Отпрянув, Луций рухнул лицом в подушку и зашелся в приступе кашля, на смену которому пришел смех.

Реальность приняла его с распростертыми объятиями и тут же сомкнула их удушающей хваткой. Она была той еще двуличной сукой. Но Орхо был живым, и он сам – с жжением в легких, с тугими бинтами на ноющем горле – тоже.

– Пей, – сказал Орхо, вложив ему в руку чашку, – это дала Рада.

Чуть маслянистый, пахнущий мхом настой был привычно горьким на вкус. Он смягчил горло, успокоил клокочущее дыхание. Немного придя в себя, Луций закрыл глаза и некоторое время вслушивался в ритм собственного сердца, разрешая себе довериться ему. Рассматривал комнату без окон, похожую на перевернутую чашу. На белом орнаменте стен плясал неровный огонь лампад. Большой стол напротив был завален узнаваемым барахлом Рады. Кровать была узкой и жесткой. Свежий шрам на груди болезненно стягивал кожу и не давал расправить плечи.

Все было правильно. Если это и было видением, исполнено оно было идеально.

Орхо звякнул чем-то на поясе, и перед глазами Луция появился блестящий платиновый коготь. Тонкий черный шнурок был пропущен между пластинами с фамильным орнаментом.

– Ты обещал достать меня из-под земли и забрать это, – сказал он. – Мы под землей. У тебя получилось, змееныш.

Луций сжал коготь в ладони.

– Ты собирался обменять его на коня.

Горло сдавило. Собственный голос звучал незнакомо – тихим ровным шелестом.

– Еще я обещал сжечь Эдес дотла, если с тобой что-то случится, – напомнил Орхо.

– Это было бы слишком.

– Этот город себя дискредитировал.

– Стихии ради, Орхо, там же не только маги живут, – Луций усмехнулся, и тут же его свело пронзительной тревогой. Он выпрямился, едва не ударившись лбом о низкий потолок ниши. – Погоди! Документы. Рада отдала тебе документы? Ты читал их?

– Какие документы? Да куда ты…

Луций рывком поднялся с кровати, едва не рухнув на пол. Голова закружилась. Орхо подхватил его под руку, не давая упасть. С трудом возвращая контроль над задубевшими мышцами, Луций доковылял до заваленного травой и горшками стола и облегченно выдохнул.

То, что он в полутьме принял за груду тряпок, оказалось основательно потрепанной и грязной кипой проклятых мильвийских исследований.

Рада справилась.

Он упер ладони в столешницу и нервно рассмеялся. Оказаться живым было приятно, но, если бы Рада не сохранила свидетельства преступлений Республики против собственного народа и соседних государств, вся его эскапада оказалась бы до обидного бестолковой.

– Полистай. Лучше с конца. – На ходу хлопнув Орхо по плечу, Луций медленно двинулся обратно к кровати. – Я выяснил, куда исчезали Младшие маги. Я все выяснил. Ради этих бумажек я чуть не умер, и они того стоили.

– Ты не умеешь торговаться, Эдера. Вечно платишь втридорога.

Орхо уселся за стол, вытянув ноги, и принялся изучать мильвийские исследования. Наскоро вчитывался в них, сминая края пальцами и едва не прожигая насквозь. Чем дальше, тем резче и злее становились его скупые движения.

Луций некоторое время наблюдал за ним, наслаждаясь саднящей болью во всем теле. Жизнь. Свобода. Мерзкий кашель да несколько новых шрамов – не такая высокая цена за это. Отличная сделка.

Впрочем, кашель был и правда неприятным. Толку от зелий Рады было меньше, чем хотелось бы. В глотку будто натолкали репейник. Луций надел отцовский коготь и рассек воздух первым символом Исцеляющей Печати.

А коготь пусто скользнул в воздухе.

Руки дрогнули. Комната сделалась зыбкой. Перед глазами поплыли темные круги. Все исчезло, даже проклятая боль в грудине. Онемело и кончилось.

Луций застыл. Он царапнул воздух снова – и не получил ничего. Ни пылинки, ни единой золотой нити. Он зажмурился, резким взмахом расчертил символ Первой Печати, с силой вспарывая воздух – и открыл глаза уже зная, что не увидит ничего.

Не было магии. Исчезло ее эхо. Магия жила в голосе. В струнах, в связках – а Корвин сжег их. Луций прижал руку к горлу – под плотными бинтами бурлила сукровица, склизко липла к пальцам. Был новый голос – да толку с него.

Луций беззвучно раздирал воздух, рисовал все печати, что помнил, простые и сложные. Ничего. Его сломали. Разбили, как кифару, собрали осколки и склеили из них домбру. Он больше не был магом.

От похолодевших пальцев вверх к глотке и глазам поползла колючая дрожь. Глаза защипало. Он задержал дыхание и стиснул зубы.

Он больше не был магом. Он намеревался заставить всю Республику отказаться от магии – чем не повод начать с себя. Горевать о таком лицемерно и позорно.

– Я сожгу их, – бесстрастно произнес Орхо, – за все, что они с тобой сделали. Я сожгу их дотла.