– Почему ты так волнуешься по этому поводу? – недоумеваю я. – Мы ведь живём не в какой-то особой сейсмической зоне. Максимум, что нам грозит, – это ледяной град или слишком сильный ветер…

Анфиса переводит взгляд с Ольги на меня и задумчиво добавляет:

– Тоже приятного мало.

– Меня больше беспокоит, что столько природных явлений и катаклизмов практически одновременно бушует по всему миру… Раньше ведь всё было тихо, – сложив брови домиком, с тревогой говорит старшая сестра. – А тут природа как с цепи сорвалась.

– Ты стала очень подозрительной, – укоряю её я, дёрнув головой. – Хватит везде искать случайные закономерности и подвохи. Расслабься. Мы же на отдыхе, в конце-то концов!

– Сейчас нельзя терять бдительность, Варя. Если бы мы в прошлом месяце случайно не заметили изменения в пространстве, из-за которых половина города пошла волнами и складками, то вряд ли бы вовремя пресекли заговор Блуждающего торговца и И-Скан-Дэра. Их артефакты могли сгубить множество невинных жизней.

– Но ведь мы успели, – напоминаю я. – А теперь И-Скан-Дэр уполз зализывать раны. Уже две недели от него ни слуху, ни духу – красота. Мне кажется, он нескоро вернётся. В прошлый раз, чтобы восстановиться и накопить сил, ему потребовался целый год.

– На твоём месте я бы на это особо не рассчитывала. Ольга права, нам нужно быть начеку всё время, – возражает тётка, невзначай почёсывая ногтями ветвистый шрам от молнии на боку. Пусть он неплохо зажил, пусть скрыт ярким купальником, но для Анфисы он навсегда останется напоминанием о том, что И-Скан-Дэр смог дважды её подвести к границе жизни и смерти: первый раз, когда погрузил в иллюзорный сон, в котором она легко могла утратить саму себя, а второй раз, когда без сомнений выстрелил шаровой молнией. Он уже дважды доказал тёте, что его не стоит недооценивать.

– И что же, вы теперь станете искать подвох в каждом дождичке, что прольётся в мире? В каждом незнакомце на улице и каждой случайной безделушке? – я цокаю языком, выражая сомнение. – Эдак и до паранойи недалеко. Не сходите с ума по пустякам.

– Ты думаешь, это тоже пустяк? – неожиданно вмешивается брат и кивает в сторону моря. Мы все замолкаем и переводим взгляды на линию горизонта. Там, в промежутке между набухшим грозовыми облаками небом и яростным бушующим морем, ставшим таким буквально за несколько минут, вытянулась узкая горловина водяного смерча. Покачиваясь, совершенно бесшумно он плывёт в сторону земли, затягивая в себя тучи и солёные брызги.

Не мы одни замечаем кардинальные изменения, произошедшие с морем. Редкие отдыхающие начинают резво собираться, устремляясь подальше от пляжа, и даже скучающий мороженщик торопливо запирает павильончик, опускает заслонку окошка и убегает в сторону жилых домов, подгоняемый в спину усиливающимся ветром.

– Ладно, ЭТО действительно выглядит уж слишком подозрительно, – смиренно признаю я, исподлобья наблюдая за надвигающимися проблемами.

На мою капитуляцию Ольга отвечает ухмылкой. Тётка тем временем начинает дёргано собирать сумки, пока Лера и Дима нервно обтираются полотенцами, а я натягиваю поверх купальника ситцевое платье и подхватываю вещи.

Но когда мы почти заканчиваем сборы и готовимся вот-вот отчалить домой, краем глаза я замечаю смутное движение. Обернувшись, я вижу, как сама собой бесшумно распахивается дверь павильончика с мороженым, где совершенно точно никого не должно быть. Яркий слепящий свет вырывается из проёма, косым пятном простираясь на песок и разрезая сумрак надвигающейся бури как лезвие. Сквозь это неземное сияние вдруг проступает расплывчатая тень, с каждым мгновением она становится плотнее, обретает очертания, и, наконец, порог переступает высокая мужская фигура.

Статный господин, облачённый в старомодный фрак с карминовыми атласными лацканами, опирается на изящную трость. Он шагает по песку, как по дороге, даже не запачкав блестящие лакированные туфли. И на плечах у него нет головы – только дымчатые тени.

– Теневой вестник… – вырывается из моего горла сиплый вздох.

Все в одну секунду прерывают резко ставшие несущественными сборы и разворачиваются в сторону чужака. Он идёт совершенно точно к нам.

– Что ему надо? Мой срок ведь ещё не пришёл! – с нотками начинающейся истерики в голосе бормочет Анфиса, неосознанно отступая на пару шагов.

И я могу понять её тревогу. Теневой вестник – ворон скорби, гонец с дурными вестями, от которого никто и никогда не ждёт ничего хорошего, ведь его приход предрекает скорую гибель одного из членов семьи… Зачем он вернулся к нам так скоро, когда ещё свежи на сердце раны от последней утраты?

Тем временем, пока мы неосознанно жмёмся поближе друг к другу, сбившись в тесную стайку испуганных птиц, Теневой вестник преодолевает разделяющее нас расстояние и замирает в двух шагах. Как и всегда, исключительно вежливый и невозмутимый, он отвешивает нам выверенный поклон. Тётка не выдерживает первой:

– Что вам здесь нужно? – с дрожью в голосе спрашивает она. – Я не готова! Я не могу!.. У меня ведь ещё столько незавершённых дел! Да я же только начинаю жить, только впервые увидела море!.. А как же дети? Я не оставлю их совсем одних снова!..

– Мы не ждали вас так рано, – учтиво добавляю я, перебив жалобное хныканье Анфисы. – Простите, но, согласно нерушимому договору, Царь может призывать к себе одну душу от рода раз в десять лет. Не чаще.

Теневой вестник манерно вскидывает руку в белой перчатке, вынуждая меня замолчать. Его туман цвета безлунной ночи клубится над плечами безмятежно и бесстрастно, и мне даже начинает казаться, что в завесе дыма виднеется что-то похожее на блестящие ягодки глаз, бесконечно древних и безмерно мудрых, пронизанных печалью нелёгкого бремени. Но через мгновение иллюзия тает, и в пляшущих языках теней, как в пламени костра, вновь не отражается ничего.

Рука в перчатке ныряет во внутренний карман фрака и достаёт оттуда незапечатанный коричневый конверт. Чуть склонившись, Теневой вестник протягивает письмо мне, поскольку Анфиса так взволнована, что всё не может взять себя в руки и держаться, как подобает старшей.

Я непослушными пальцами забираю конверт, на котором нет ни подписи, ни печати, ни сургуча.

– Что это за письмо? – из-за моего плеча опасливо спрашивает Ольга. – От кого оно?

– Сейчас узнаем.

Крепчающий ветер, идущий с моря, так и норовит вырвать конверт из рук, но я держу крепко и выуживаю на свет небольшую карточку, напоминающую визитную, на которой нет ничего, кроме одинокой алой кляксы посередине.

– Что там? – нетерпеливо интересуется Лера, повиснув на моём локте. Дима держится поблизости, с ужасом разглядывая безмолвного Теневого вестника, и пытается успокоить Анфису, но тётка может лишь нервно грызть ноготь большого пальца и дрожать.

– Я не понимаю. Это кровь? – растерявшись, обращаюсь я к вестнику, оторвав взгляд от карточки. – Чья она? Что это значит?

Переложив окованную металлом трость в другую руку, Теневой вестник церемонно указывает ладонью в сторону распахнутой двери павильончика с мороженым. Будто приглашая нас проследовать туда.

– М-мы должны идти с вами? – понизив голос, шепчет Дима. – Как-то мне не по себе…

На миг выскользнув из когтей сковавшего её страха, Анфиса сдавленно произносит:

– Чья ещё это может быть кровь, как не кровь Царя…

Слова тётки вызывают у меня сомнения, но, судя по тому, что Теневой вестник не опровергает их и так и продолжает указывать на исходящий светом дверной проём, Анфиса права.

– Он призывает нас. Тех, в чьих жилах течёт его кровь.

Царь желает видеть своих верных стражей.

– Нужно идти. Похоже, отказаться мы не в праве.

Оставляя за спиной безумствующее море и ревущий ветер, мы гуськом выдвигаемся вслед за вестником. Он возглавляет нашу процессию и первым переступает порог двери, за которой нет ничего, кроме ярчайшего ослепительного света. Мы робко заходим за ним. Свет окружает нас со всех сторон – такой невозможно белый, что я невольно щурюсь.

Проход за спиной закрывается, и незаметно для самих себя мы оказываемся посреди гулкого и идеально квадратного тоннеля, убегающего до бесконечности вдаль в обе стороны. Здесь нет ни пола, ни стен, ни потолка: всё заменяют сплошные запертые двери, из-под которых сочится свет. Немало впечатлившись, я неуклюже переступаю с ноги на ногу и случайно задеваю пяткой крючковатую ручку двери, на которой стою, – та дёргается с сухим щелчком, будто оружейный затвор, готовая в любой миг призывно распахнуться подо мной. Сглотнув, боязливо отступаю на полшага в сторону и мысленно обещаю себе быть осмотрительнее в этом необъяснимо странном месте – ещё только не хватало провалиться неведомо куда.

Лера тоже кидает взгляд под ноги, где раскинулась пёстрая лента дороги из совершенно непохожих друг на друга дверей, и из её груди вырывается невольный вздох восхищения. Трудно не подивиться этой замысловатой мозаике, где каждый фрагмент выделяется своей исключительностью: толстенные металлические двери с ровными рядами заклёпок соседствуют здесь с изящными деревянными створками, на которых умелая рука мастера вырезала цветочные бутоны. Гладкие прямоугольники из непроницаемого стекла высятся напротив античных дубовых врат, а рядом жмутся двери, стянутые прутьями чугунных решёток, впившихся глубоко в древесину. Здесь есть дверцы, за которые так и хочется заглянуть хотя бы одним глазком, ожидая увидеть там проход в какую-нибудь сказочную страну. Но есть и мрачные исполины, которых боязно коснуться даже пальцем, – как бы не открыть ход в некое нехорошее место, где запросто можно сгинуть.

Значит, вот как Теневому вестнику удаётся путешествовать по Лесу без медного ключа. Он имеет в своём личном распоряжении двери всех миров.

– Что это за необыкновенное пространство? – вслух задаётся вопросом Ольга, стараясь держаться по-взрослому невозмутимо, но едва ли Теневой вестник собирается ей отвечать. Он чинно ведёт нас вперёд, щёлкая каблуками щегольских туфель и постукивая тростью. Мы ступаем следом по неровной поверхности дверей, то и дело спотыкаясь о вытянутые, круглые и изогнутые ручки, пока глазеем по сторонам, как толпа неискушённых туристов на музейные экспонаты.

Когда Теневой вестник, не сбавляя шага, переступает на стену и, вопреки всем законам физики, продолжает двигаться дальше в новой плоскости, нам остаётся лишь молча повторить этот манёвр и про себя подивиться тому, что он оказывается успешным. Создаётся впечатление, будто это не мы шагнули с пола на стену, а коридор просто повернулся с помощью незримых механизмов. И теперь знакомые двери, по которым мы ступали прежде, оказались на стене, а стоит сделать шаг обратно, – тоннель так же легко вернёт всё, как было.

Коридор тянется далеко вперёд, и насколько хватает глаз не видно ничего, кроме дверей. Кажется, по нему можно идти вечно и так и не встретить на пути ни перекрёстков, ни поворотов, ни конечной черты. Но через некоторое время наш проводник всё же замедляет ход. Он останавливается у невзрачной двери: такой трухлявой и рассохшейся, что, кажется, дохни на неё, – развалится на мелкие кусочки. Глубокий потемневший след от пяти когтей тянется через всё полотно. Вестник касается старинной ручки, покрытой налётом патины, поворачивает её, и свет вырывается из-за двери, на мгновение вновь ослепляя всех нас.

Первое, что я чувствую, – как в лицо ударяет необыкновенно отчётливый запах древности: такой бывает в обветшалых музеях, на руинах давно разрушенных замков и в комнатах вековых покинутых домов – это запах пыли, старины и забвения. Щурясь, мы дожидаемся, пока перед глазами перестанут плясать световые пятна. Едва зрение возвращается, а свет постепенно угасает, мне удаётся различить, что за дверью видна обширная поляна круглой формы, а за её границами плещется плотный туман, отсекая прогалину от остального мира, будто мы оказались под исполинским куполом, в землях, очень схожих с Междумирьем.

Окончательно стушевавшись, мы вслед за Теневым вестником молча переступаем порог, и сзади без единого лишнего звука закрывается проход. Я оглядываюсь, чтобы, к своему искреннему изумлению, увидеть там ту самую трухлявую рассохшуюся дверь, вертикально стоящую на земле без какой-либо опоры, рамы или стен. Просто одинокая дверь, вне времени застывшая на краю поляны, перечёркнутая пятью рваными царапинами.

– Вот это да-а! – по слогам чеканит Дима, рассматривая то, что лежит перед нами.

В кольце белёсого марева и примятой травы возвышается непомерно огромное мёртвое дерево, покрытое шелушащимся слоем коры. Оно кажется настолько внушительным, что, даже до боли в шее закинув голову, не получается увидеть вершину. Его перекрученные ветви цвета сажи вздымаются вверх гигантскими щупальцами, растворяясь в равнодушной белизне тумана, и на них нет ни единого листочка. А под ногами из влажной земли выступают бугристые толстые корни, разбегаясь во все стороны запутанной сетью, жадно охватывая поляну.

Прямо перед этим иссохшим лишённым жизни деревом, опёршись на него спиной, восседает тёмно-бурый медведь: эфемерный, призрачный, почти прозрачный – зыбкий, словно пустынный мираж, и ко всему этому – необъяснимо громадный, будто потомок мифических титанов, способных сокрушать горы. Он сидит расслабленно, по-человечески сложив нижние лапы, оплетённые сорняками – трилистником и плющом, и опустив на колени верхние, объятые массивными золотыми браслетами. Весь облик этого призрачного гиганта пропитан умиротворением и покоем, но в то же время дышит величественной холодностью и безучастием. Будто всё, происходящее внизу, подле его лап, не стоит ни грана внимания, как жизни муравьёв.

У меня пересыхает в горле. Слухи не врали. Он и впрямь имеет медвежье обличье…

– Мамочки… – испуганно шепчет Лера, вцепившись почему-то мне в руку. – Какой он огромный…

– Это и есть Царь, да? – негромко спрашивает Дима.

Я лишь слабо киваю, не в силах отвести взгляд от могущественного владыки всего бескрайнего Леса, узреть которого воочию доводится немногим. Даже самые преданные стражи могут только мечтать однажды оказаться здесь, в сокрытом сердце Леса.