– Нельзя ли его как-нибудь изгнать? – сурово нахмурившись и важно пошевелив усами, словно старый морж, спрашивает Николай.

– Он и сюда-то еле протиснулся, все силы на это потратил! Да и мало ли куда он ещё решит прыгнуть, если начать его заново гнать. Хотите, чтобы вредитель в ваш телевизор забрался? Или вообще в стены ушёл? Оттуда его точно никто и никогда уже не достанет!

Видимо, мой безапелляционный уверенный тон всё же возымел действие, поскольку через пару минут уговоров чета Басалаевых соглашается отдать нам свою драгоценную вазу.

– Но это не задаром! Это пойдёт в счёт оплаты! – уже не с таким благожелательным видом, как в начале ночи, извещает нас Инна. – Эта ваза дорого стоит! Так что берите её и идите отсюда. Мы в расчёте с вашей семейкой.

Нас с Лерой довольно грубо выпроваживают из квартиры, не желая больше ничего слушать.

Даже не знаю, правильно ли, что мы не сказали, как будем выгонять из вазы вредителя? Нам ведь придётся её разбить. И получается, что мы останемся совсем без платы. В который раз. Почему если людям нужна помощь, они готовы и плакаться, и умолять, а стоит её предложить, вся доброта сразу куда-то исчезает, остаются лишь претензии?

– Ну, как говорится, спасибо, что вслед не плюнули, – бурчит себе под нос Лера, пока мы шагаем по холодной пустынной улице до нашего подъезда. – А меня ведь Анфиса предупреждала, что не стоит с Басалаевыми связываться. Они ей до сих пор не отдали деньги за вредителя, которого она из вентиляции выгнала. Сидел там, подвывал себе, как дух неупокоенный, стоило ночью в туалет пойти. Анфиса его дымом выкурила, так Басалаевы её вон прогнали, за то что всю квартиру провоняла, и денег не дали.

– Что поделать… Если мы не будем людям помогать и прогонять древоточцев, их тут расплодится как блох на дворняжке. Нам же хуже, если такое допустим.

Болтая, мы неспешно идём вдоль спящей пятиэтажки, взирающей на нас тёмными глазницами окон. Стылый ночной воздух забирается под лёгкую ветровку, выстуживает последние крупицы тепла. Вокруг ни души, ночь баюкает тишиной уставший разум. Глаза закрываются после долгих часов томительного ожидания.

Хотя бы работа выполнена. Уже не зря провели бдение.

Когда мы неслышно прокрадываемся в гнездо, пронизанное дрёмой, Лера вспоминает, что вазу надо было разбить на улице и выбросить осколки. За пустым трёпом мы, две сонные тетери, совершенно об этом забыли и принесли фарфоровое изделие с гнилым содержимым домой.

– Ладно. Я завтра мусор буду выбрасывать, захвачу, – обещает Лера, водружая вазу на тумбочку с телефоном в прихожей. – Главное не забыть. А то кто знает, сколько ему времени понадобится, чтобы восстановить силы и вновь приняться за старое.

Точно. Главное, не забыть.

* * *

Суббота, к моему величайшему сожалению, начинается не в обед, а на пару часов раньше. Полуденное солнце заглядывает в окно, освещая лучами нашу уютную детскую и живописный беспорядок в ней, когда по мою душу неотвратимо, как настоящая смерть (разве что без наточенной косы), приходит Анфиса.

– Давай-давай, хватит слюни в подушку пускать, Варька. Просыпайся. У меня есть для тебя дело.

– Я всю ночь не спала. Может, дела подождут, а? – накрывая голову одеялом, в слепой надежде бормочу я.

Но тётка настойчива. Иногда, если ей что-то нужно, она умеет достать даже самого терпеливого и спокойного человека.

Когда с меня стаскивают одеяло и выдёргивают из-под головы подушку, холодный воздух из распахнутого тётей окна замечательно прогоняет любые остатки сна. С кровати я поднимаюсь хмурая, злая, но совершенно бодрая.

Размазывая пасту по зубам и раздирая расчёской отросшие до плеч волосы, я думаю лишь о том, как завидую Лерочке. Сестру тётя не тронула, позволила ей и дальше отсыпаться после бдения. И сейчас маленькая негодница продолжает смотреть сны, а Ах каменной глыбой улёгся у неё в ногах и басовито мурлычет. А кто меня пожалеет?

– Варька, что ты там копаешься? Иди сюда! – нетерпеливо зовёт меня из спальни Димы Анфиса, когда я, закончив умывать помятое лицо, угрюмо плетусь на кухню.

– Сейчас позавтракаю чем-нибудь и приду, – загробным голосом отвечаю я тёте, едва борясь с желанием накричать на всех.

– Иди сюда немедленно! – командует Анфиса. – Потом поешь! Когда вернёшься домой. Ничего тебе не будет, если пропустишь завтрак. Даже полезнее для фигуры!

Закатив глаза и всё же успев цапнуть из холодильника кусочек сыра, кидаю его на ломоть хлеба и иду в спальню брата. Быстро жуя скудный завтрак, замираю на пороге, прислонившись к косяку.

Дима с телефоном валяется на своей огромной кровати, активно перестреливаясь с кем-то в игре. Сгорбившаяся Анфиса же, не заметив моего появления, продолжает смотреть в монитор компьютера и что-то печатать. На её затылке печально висит небрежно сделанный пучок, перетянутый Олиной резинкой, а худощавые босые ноги выглядывают из-под объёмного лилового халата, словно тощие куриные лапки.

Я окидываю беглым взглядом спальню, подмечая про себя, что бардак здесь ничуть не меньше, чем в нашей с Лерой детской. Угловой диван, прежнее спальное место Димы, утопает в мятой одежде вперемешку с учебниками. Убираться в этой комнате, как и в спальне Анфисы, теперь никому не разрешается. Тётка не любит, когда кто-то смахивает пыль с мебели или трогает её личные вещи, а Дима с готовностью повторяет за матерью. Так что комната утопает в грязи, а тапочки то и дело липнут к полу.

Вместо тёткиных открыток и бижутерии на зеркале трюмо теперь красуются наклейки, полки шифоньера заняты старыми игрушками, а на подоконнике лежит коллекция рогаток собственного производства.

Но, конечно, главным достоянием и настоящей любовью Димы вот уже четыре месяца является стационарный компьютер, подаренный дядей Мишей на двенадцатилетие дорогому сыну. Раньше такой техники у нас не было.

Дядя Миша преподнёс подарок в мае со словами «это для учёбы», но Дима, естественно, ни разу не открыл на компьютере что-то помимо игр. С тех пор, как в гнезде появилось это шумное, киловаттами поглощающее электроэнергию чудовище, брат для всей семьи окончательно пропал, распрощавшись со всеми остальными увлечениями, вроде стрельбы из рогаток.

Мы с сёстрами игры не любим, нам и своих смартфонов хватает, поэтому к компьютеру не суёмся, а вот Анфиса высокотехнологичный агрегат оценила по достоинству и вступила с сыном в борьбу за него.

Она нашла компьютеру особенное применение.

Поскольку даже сама мысль о полноценной работе всё ещё вызывает у тёти приступы меланхолии, она по-прежнему занимается экзотическими гаданиями. Спрос на них не падает поразительно долго, хотя, по моим ощущениям, Анфиса уже всех одиноких женщин в городе по несколько раз осчастливила взятыми с потолка предсказаниями.

Однако недавно Анфиса пошла ещё дальше и углубилась в эзотерические дебри, решив подчинить себе ещё и звёзды. От одной из своих клиенток в начале июня она узнала, что в моду нынче входит астрология и натальные карты или, иначе, космограммы.

Анфиса цепко схватилась за идею составления персональных гороскопов. Ведь теперь не надо было звать к себе клиенток, пугать мистикой и ведьмовским видом, чтобы после разглядывать рыбьи внутренности или слушать бесконечные причитания несчастных женщин. Здесь всё можно было решить по телефону или интернету. В специальной программе создать карту, как-нибудь помудрёнее составить объяснение, распечатать и отдать, получив за эту колоссальную сумму.

Поэтому тётя с головой погрузилась в изучение специальной литературы, а после принялась и за освоение Диминого компьютера, из-за чего брат был не в восторге. Однако отказать любимой матери он не мог, поэтому пыжился и ворчал, но послушно освобождал на время место у монитора.

Теперь, плотно закрепившись на рынке натальных карт и научившись обращаться с техникой, Анфиса свела гадания к минимуму. Да, старые клиентки ещё приходят в наше гнездо, но гораздо реже, ведь теперь тётя куда больше времени жаждет уделять звёздам и планетам.

Мне новый виток Анфисиной деятельности откровенно по душе. Меньше чужих лиц дома, и не нужно после проветривать всю квартиру от благовоний и свечной гари. Тётя сидит себе тихо за компьютером, с сосредоточенным видом сочиняет гороскопы, забыв обо всём вокруг, лишь изредка шепча себе под нос загадочные фразы, вроде «Селена в третьем доме» или «ретроградный Меркурий».

– Мам, ты долго? – нудит с кровати Дима, пока я оглядываю его логово. – Мне поиграть охота.

– Ничего, обойдёшься пару минут без своих глупых игрушек, – не отрываясь от монитора, бормочет Анфиса.

– Ну ма-ам! Ничего они не глупые!

– Вот соизволит Варька прийти наконец, тогда и закончу.

– Так она давно пришла. Вон стоит на пороге, – сдаёт меня с потрохами Дима.

Я торопливо запихиваю остатки бутерброда в рот, давясь хлебом под выразительным взглядом Анфисы.

– И чего ты тут торчишь молча, как истукан? Иди сюда быстро, бессовестная!

Едва я подхожу, тётка суёт мне в руку клочок бумаги, где её убористым почерком выведен адрес.

– Сейчас я тебе натальную карту распечатаю, отвезёшь её Ксении Денисовне, поняла? Она заплатит. Смотри, не потеряй деньги, Варька. И сразу же домой, как закончишь.

Анфиса принимается колдовать над своим подержанным принтером, желтоватым и разваливающимся, купленным специально под новое занятие.

– Эй, я не нанималась работать курьером! – возмущённо восклицаю я.

– Я не могу везде одна успевать. Ко мне через полчаса придёт клиентка на гадание, а Ксения Денисовна требует космограмму сегодня же! Ничего, не развалишься, если один разок съездишь. Тем более что на трамвае не очень далеко. Часа за два управишься. Проветришься заодно.

– Я всю ночь не спала, надеялась отдохнуть в свой законный выходной, – злюсь я. – Почему бы тебе не отправить Диму? Вон, он всё равно уже проснулся, и заняться ему нечем.

– У меня матч, – сразу же находит оправдание брат, не отвлекаясь от телефона.

– Была бы Ольга, я бы поручила это ей! – заявляет тётя, поджимая свои сухие подкрашенные помадой губы так, что они превратились в две тоненькие соломинки алого цвета. – Но теперь ты самая старшая, так что должна помогать! Не трать моё время попусту!

Спорить бесполезно, и я замолкаю. Всё равно уже разбудили. Больше заснуть я не смогу, так что поеду, конечно. Но настроение на весь день испорчено безвозвратно.

Через минуту Анфисин принтер, пыхтя, как паровоз, выплёвывает из своего нутра листы бумаги. Тётка их быстро скрепляет и без каких-либо напутствий выпроваживает меня из гнезда с космограммой в руках.

В трамвае, прилипнув виском к стеклу, я угрюмо разглядываю проплывающие мимо дома. Зубы отстукивают сбивчивый ритм, пока колёса пересчитывают стыки рельс, и ни одна мысль в голове не удерживается надолго. Даже в телефон не особо хочется смотреть, чтобы скоротать время.

Нужную остановку я едва не проезжаю, но вовремя успеваю сорваться с места и выпрыгнуть из трамвая. Через пятнадцать минут, немного поплутав в чужих дворах, выхожу к названному Анфисой дому, без проволочек передаю карту тучной подслеповато щурящейся Ксении Денисовне и отправляюсь обратно, сжимая в кармане кругленькую сумму.

Ну вот неужели Анфиса сама не могла найти время, чтобы это сделать? Или ей важно показать свою власть в доме и обязательно заставить работать того, кто, по её мнению, бездельничает? Раньше же она замечательно одна справлялась! Не понимаю я этого совсем.

Ноги сами медленно несут меня через запутанный лабиринт одинаковых девятиэтажек в сторону остановки. Солнце затянули серые облака, и это пасмурное тусклое небо давит на голову, как бетонная плита. В какой-то момент меня начинает преследовать гадкое чувство, что я заблудилась, потому что всё вокруг кажется знакомым, но при этом остановка всё никак не желает показываться впереди.

Ветер неожиданно становится холоднее и злее, отчаянно дёргает куртку, закручивает волосы, от него слезятся глаза. Я останавливаюсь возле одного из подъездов, прячусь за стволом поскрипывающего дерева, надеясь пару минут переждать эти яростные порывы и затем продолжить путь.

Уши словно закрывают чьи-то незримые ладони, отрезая все звуки.

Я удивлённо оглядываюсь.

Вокруг нет ни души. Тихий, будто вымерший двор блекнет на мгновение, утратив краски. В немом молчании высятся многоэтажки цвета пепла, чёрными впадинами окон пристально следя за мной. По позвоночнику до самой шеи пробегает волна дрожи и зарывается в волосы стайкой мелких быстроногих пауков.

Ветра больше не слышно, как и любых других звуков. Они все остаются где-то там, за пеленой тишины, которой я окружена.

Что-то не так. Вот только – что?

Лёгкий хрустальный звон колокольчиков разносится по пустынному двору. Едва уловимая печальная мелодия – единственный отчётливо слышимый звук. Я осматриваюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда же он идёт, но эхо отражает звон, искажает его, и мне чудится, будто колокольчики позвякивают из каждого открытого окна ближайших домов.

Мгновение спустя звук перемещается в соседний двор и понемногу тает, пока совсем не растворяется в безмолвии. И только тогда в мою голову вновь врываются цвета, запахи, звуки и ощущения. Вновь ветер жалит лицо, скрипит ствол дерева, к которому я прижимаюсь, а по дорожке с рычанием спешат машины.

Я заново учусь дышать. Стою, жадно глотая стылый воздух и неистово моргая.

Что это за странное явление? Что его вызвало? Откуда доносился звон колокольчиков?

Реальность будто на несколько мгновений отступила, позволив вторгнуться сюда чему-то чужеродному, а после всё вернулось на свои места.

Я отдираю закостеневшие ладони от шершавой коры и делаю несколько неуверенных шагов вперёд. Страх понемногу затихает, давая волю настороженному любопытству.

Принюхиваясь и внимательно осматриваясь, я голодным стервятником кружу по двору, выискивая любые следы. Но подозрительных запахов других измерений нет, как нет и ничего необычного.

И когда я уже окончательно расстраиваюсь и собираюсь уходить, в глаза мне бросается необъяснимая странность. Один-единственный дом кажется выше, гораздо выше, чем соседние. Те же девять этажей, что и у других, те же восемь подъездов, одинаковые пластиковые и деревянные окна, ровные вереницы балконов.

Почему же он выделяется? Почему нависает надо мной так, словно этажей в нём не меньше двадцати? Почему затмевает собой небо, оставаясь при этом неизменным? Что за непонятная оптическая иллюзия…

И ведь я чудесно помню: когда проходила этим двором впервые, дом ничем не отличался от соседних. Иначе я бы точно обратила внимание.

Я шагаю от подъезда к подъезду, думая, что непременно стоит посмотреть, проявляется ли этот пространственный парадокс и внутри. У последнего, восьмого подъезда подозрительный звук заставляет меня остановиться. Надоедливый белый шум, будто помехи из радиоприёмника, сочится одновременно отовсюду и ниоткуда. Он словно звучит только у меня в голове, потому что, если я зажимаю уши, шум никуда не исчезает. Мелкой дрожью он проникает под кожу, внутрь черепа и понемногу точит разум.

Ужасный звук! Кажется, что он неотвратимо и медленно сводит с ума.

Я пальцами сдавливаю виски и на миг крепко зажмуриваюсь. Белый шум не становится тише или громче, он звучит ровно, не прерываясь ни на секунду. Краем глаза я замечаю, что за мной следят.

В окне первого этажа из-за полупрозрачной занавески выглядывает чья-то тёмная фигура. Она совершенно точно смотрит прямо на меня. И я даже чувствую немое осуждение в этом взоре. Лица не видно, оно скрыто в тени, но человек настойчиво сверлит меня взглядом.

Похоже, в этом доме очень не любят чужаков, что крутятся возле подъездов и мучаются головной болью. Того и гляди сейчас распахнут окно и с руганью прогонят куда подальше.

Нехороший дом. Он слово яблоко с червоточиной. Дом с изъяном.

Нужно уходить отсюда как можно скорее.