Глава первая

ШАМСИЯ

Степные земли, племенная стоянка в Скифии

Первые горны будят наше поселение, когда солнце поднялось над степным горизонтом на три пальца, – поздновато. Я по-охотничьи дремлю, веки не дрожат, но ухо держу востро. Кто-то шумно тащится к тёплому центру остывшей за ночь чу́мы^[1], прямиком к драгоценному котлу, стучит лопаткой по испачканной сажей бронзе. Слышу, что пробравшееся в жилище «животное» шумно дышит, взирая на спящую под шкурами меня.

Жду строгого голоса, который должен меня разбудить, но тот, кого я стерегу, будто добычу, молча уходит. Подозрительно тихо… это совсем не похоже на моего родителя, он обычно не бережёт мой сон. Мои инстинкты слабеют.

Горны требуют явки от меня и подруг – звучит праздничная протяжная мелодия Луны. Я обращаюсь к себе, и в груди эхом откликается зов. Кожаная обмотка поверх груди давит до боли – потому морщусь, недовольно поднимаюсь на руках от земляной лежанки и чувствую на бедре что-то тёплое. Не иначе, содрала верхний слой с раны, и пошла кровь.

Понимаю, почему родитель кротко себя ведёт, а на улице кричат женщины. Вместо ожидаемой радости за сестёр раздражённо сплёвываю под ноги. Я живу девятнадцатый круг от момента рождения, а жрицами богини Земли становятся (пусть и не все) тремя-четырьмя кругами ранее.

Владыка чувствует, что одна из пятерых дочерей осчастливит её сегодня и перед союзными послами она гордо скажет победное слово. Её рукой лёг на алтарь последний аварский ягнёнок – дань песчаному кругу Луны, и я знаю это, ибо держала в руках ослабевающее тельце, гладила бархатистые завитки шерсти, пока она примерялась, каким добротным одеяльцем станет для новорождённого эта шёрстка в будущем.

Но родительница нерешительно топчется у чумы двух моих младших сестёр (там их святую невинность охраняют воительницы). Они надежда племени – никого, кроме Владыки, пока не благословляла Луна. Способность приносить в этот мир жизнь – величайший дар, который Ша сама получила в одну далёкую песчаную луну, и ягнёнок был тогда не чёрный, а серебристый. Я зову её Ша, а мужчину-родителя – Ма. И получаюсь я, состоящая из лучшего, что было в них двоих, – Шама.

Ма встречает меня у выхода из нашего убежища и протягивает мешочек с копчёным сухим мясом, словно ничего особенного не происходит. Я старшая дочь Владыки, а к тому же добытчица, и потому мне дозволено носить еду с собой, не дожидаясь вечернего общего супа. Если бы я стала жрицей Земли, то племя выбрало бы следующей Владыкой меня. Точнее, они выберут.

– Ша! Ых!^[2]

* * *

Скифский язык – это выкрики, вопли, позывы, и, пока мы далеко от полисов в степных пустошах, Боги понимают нас и так, без фальшивого союзного выговора и молитв. Союз требует от нас постоянной практики единого языка, но вести беседы мы не успеваем.

Кирка застывает рядом со своей лошадью, насмешливо смотрит на Ша. Мою тётку, лучшую ищейку в нашем многочисленном племени, не обмануть – она кровь чует за пять шагов до цели. Мне она, счастливая в своём бесплодии, лишь сочувственно кивает. Ша сразу же оборачивается на меня – но не из-за моего крика, а из-за взгляда Кирки. Ма шокированно прикладывает ладонь ко рту, люди кругом тётки расступаются.

– Шамсия! – голос Ша звучит так торжественно, словно это она собственноручно вонзила кинжал в мою утробу и пустила первую кровь. – Моя Шамсия! Будущее нашего племени заключено в тебе!

Горны клокочут. Толпа свирепеет от восторга. Я стою бледная – у меня тянет литой бронзой низ живота, и даже укус дикой собаки, полученный недавно, гноясь, не болел сильнее. Меня постигло благословение. Мучительное и слишком много к чему обязывающее.

Будь я просто охотницей, мы бы с соратницами продолжили рассекать неживые после Выжигающей судьбы степи, выделывать шкуры пушных зверьков и обветривать свои смуглые бугристые лица, направленные навстречу свободе – на благо лженауке полисов и в память об утерянном наследии наших общих предков, которое мы артефактами-кусочками ищем и собираем по пустырям, а после доставляем в столицу, где их ждут самые достойные умы.

Но теперь я войду в историю родительницей. Не стану отнимать жизни, как хранительница племени и охотница, а, одна из немногих, подарю её. Я смотрю на горизонт, где взошло Солнце, и Его лучи обнимают наше племя. Богиня Земля улыбается мне трещинками стонущей от жажды почвы. Я истекаю кровью, а потому срываюсь к ежедневной порции драгоценной воды и намереваюсь потратить её на не свойственную скифам чистоплотность. Я знаю, что от предначертанного мне теперь не отмыться.

Мы с Ша не близки. Она слишком занята заботой о благополучии других, а я и сёстры – лишь малая часть этих «других». Но Ма – я слышу – просит её саму отнести мне особенный пояс, который поможет переждать кровавую неделю. Скифская одежда защищает от опасностей ночи и жары дня, но снимать её сложно – это вторая кожа, но звериная. Трясущимися руками я омываюсь, отгораживаясь от любопытных глаз подстилкой, накинутой на палки. Я никогда не стеснялась до этого дня. Сухая земля благоговейно впитывает мою кровь, смешанную с водой.

Спустя мгновения возвращается Ша, заходит за мою защиту и прикрывает уже собой. Сюда никто не сунется, пока она присматривает за мной. Племя занимается подготовкой к очередному переезду.

О детях у скифов заботятся мужчины, потому что женщины слишком заняты управительскими делами: мы охотимся, копаем каньоны в поисках древних сокровищ и ищем места, пригодные для жизни, – мужчинам не под силу контролировать столько всего.

– Только родить – больше ничего, – строго, но радостно говорит Ша, протягивая мне одеяния. – Не обязательно даже любить…

– Я знаю, – отвечаю сухо, намекая на то, что она-то как раз не любит. Любит, может, Ма – но не любовь помогает нам выживать, а навыки.

– Ты поедешь в полис вместе со мной, чтобы обучиться искусству родов. Благо, что синды только рады нашему прибытию. – Ша говорит тихо и твёрдо, расставив руки в стороны, чтобы части её накидки скрыли нас от пустой степи. Словно бы она прячет меня и от богов тоже.

Моя мокрая нога подворачивается в кожаной сандалии.

– Та! – отрицаю на скифском. Мы немного говорим на новом языке, потому что Ша готовила меня к жизни лучшей, чем степная. Что ж, я первая дочь – наверное, тогда она ещё сознательно хотела детей. Ша подаёт мне кусок ткани, потому что чувствует себя обязанной сопроводить в новую жизнь и помочь. Обтирая тело от влаги, я сжимаю груди и скулю от боли. Ша улыбается моему запоздалому и нежданному становлению.

– До каганата два дня пути вверх, там меня и обучат. До Синдики – долго и в низину, – важным тоном говорю я, чувствуя, что раз благословлена, то могу и решать.

– Я не спрашиваю совета, а приказываю, – она цокает языком и складывает пальцы в знаке беспрекословного подчинения Владыке. – У аварцев не чтут жриц Земли. Они там вообще никого не чтут, кроме стариков и гор.

Она столь непримирима, потому что аварцы не признают величие женщин.

– А зачем мне поклонение? – обычно злость меня не одолевает, но сегодня душа сама не своя. – Могу просто доехать, купить там молоденького раба, привести его сюда – и понести от него, как ты. А после, не удовлетворившись этим, подобрать по дороге ещё четверых из жалости – и от каждого…

Звонкая пощёчина заставляет меня замолчать. Её бронзовые кольца царапают щёку. Скифы все отлиты из бронзы. Боспорцы окроплены солнечным золотом. Колхида выкована из стали. Аварцы – сплошная горная порода. И только в Синдике нашли возможность соединить несовместимое, оттого мы все со своею добычей и тянемся в столичный полис, выросший вокруг привезённого ранее.

– Ты прибудешь в Горгиппию к празднику, – смягчается Ша, отворачиваясь от меня. – Посыльные дали мне весть: все скифские племена отправляются туда.

Я заплетаю свои волосы в одну косу и обматываю ею голову, крючками из бронзы закрепляя неторжественную причёску на макушке. Это единственный протест, который Ша мне позволяет, – в наших волосах столько силы, что даже поклажу удобнее крепить к косам, чем тащить в руках.

– Не понимаю, – незаинтересованно осведомляюсь я. – Что скифам делать в полисе?

– Синды пригласили нас, – гордо отвечает Ша. – Завтра прибудут послы, я покажу им твоё благословение, – она отбирает у меня перепачканную подстилку, – и вместе с ними мы выдвинемся к столице. Как раз успеем на первые Олимпийские игры, в которых примут участие скифы.

Я замираю, как соломенная игрушка, – поначалу, а потом ловлю озорной взгляд этой могучей женщины и бросаюсь к ногам Владыки, осыпая поцелуями её оголённые юбкой острые колени.

– Ты исполнила мои молитвы, Ша!

Одна из дисциплин в Играх – стрельба и бег. Я самая меткая и быстрая скифка на нашей равнине.

– И ты мои, Шамсия, – она любовно гладит мою голову. – Всё, прекрати. Нам пора собирать лагерь. Как ты великодушна – так благодарить меня за волю Богов дать твоим сёстрам шанс участвовать в Играх. Земля наградит тебя за терпение, и ты легко выносишь дитя.

– Позволишь взять немного кожи? Я попрошу Кирку смастерить мне что-нибудь закрытое для удобного бега.

– Та, нраш^[3], – и я тут же отшатываюсь от неё. Понимая, что она скажет. – Ты едешь за другим. Разумеется, ты увидишь Игры воочию – ты заслужила. Но участвовать? – она насмехается. – Никогда. Богами ты создана не для спорта.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Горгиппия, столица Синдики

Глина подсыхает примерно сто тридцать восемь ударов сердца, раньше дощечки в руки мне не взять. Младшая преподавательница дополнительно отстукивает счёт пальцами: ногти у неё короткие, но звук издают громкий. Я нервно поправляю парадную пряжку хитона и прокашливаюсь. Мы шагнули дальше рукописи, но отпечатывающая машина пока несовершенна, а потому такое затянувшееся молчание придётся терпеть пару раз на дню; я дураком гляжу на расплывающуюся буквенную маркировку главок, а помощница всеми силами старается не смотреть вниз. Деревянно-стальное замещение ноги вынуждает неловко топтаться на месте. Дощечки с докладом затвердевают, пока я пытаюсь прикинуть, как буду прятать свои увечья от внимательных первокурсников. Я владею телом так хорошо, что перемещаюсь по Институту быстро, иногда невзначай опираясь о столы, скамьи или колонны руками. Хромаю, хоть умелые дедаловцы^[4] и соорудили для меня конструкцию особенную, которая не сравнится с ходулями любого нищего, – и всё же негибкая подмена тарахтит, как жестяной стакан для подаяния у храмов. Морщусь, вспоминая эхо мраморного зала славы атлетов, стоит в нем появиться мне и моей новой ноге.

– Необычные темы для уроков физической культуры… – бормочет помощница всех преподавателей и останавливает счёт. Проверяет дощечки – письмена чуть смазываются, но терпимо. Материалы упрямо мне не отдаёт. – Когда я училась, такого…

– Не было, знаю! – я сияю, замеченный пытливым взором. – Раньше здесь не преподавал Ираид, сын Перикла. Это мой трактат, и, возможно, я подамся с ним на соискание лжеучёной степени – знаете, в искусстве застревать мне не хочется, а вот лженаука!..

– Лженаука чего? – она недоверчиво хмурится. – Бега и прыжков?

Фыркаю и выдёргиваю знания из-под её завистливых когтей. Мне не следует вести разговоры о высших благах с кем-то, кроме настоящих лжеучёных. Хоть мы с соседним факультетом не всегда ладим, уж в трактатах и действенном подходе они знают толк. Получше недавней выпускницы, не нашедшей, куда устроиться на работу танцовщицей ритуального обмахивания царей в прогрессивной столице республики.

Но молодости знакомо лишь героическое жертвование, а осознание собственной значимости приходит в зрелости. Сожаления и сомнения, конечно, прилагаются. Многие годы новой эры я провёл в беге по ступеням амфитеатров и в плавании до края безопасности моря. Вскакивал на заре, ел по утрам только толчёные бобы или разводил их пыль водой; отказывался от вина в чашах и, когда нужно было уважить хозяев стола – делал маленький глоток из детской рюмки разбавленного водой горького сока. Рвал на чемпионских ужинах зубами ценнейшее почти сырое мясо, которое мне подавали единственному после правителей, прекрасно зная, что перед ночной тренировкой придётся опустошаться, чтобы не нарушать режим и не поплатиться лишними складками жира вместо мышц. Стоило ли оно того? – боюсь себя спрашивать.