3.

У леса Максимилиан перевел Грома из галопа на рысь, а потом на шаг. Маг наслаждался уходящим летом, тишиной природы. Осень в Огше теплая, но дождливая, к зиме деревья и цветы сбрасывают листья и бутоны, уходя на несколько недель в сон, иногда даже выпадает снег, а потом приходит буйная сочная весна. Летняя пора длится полгода, на межсезонье и зиму – по два месяца отвела природа в этих землях.

У леса маг услышал писк, не характерный для волков.

Он спешился, отправился на звук, боясь подтверждения своей первой догадке. Под деревом Максимилиан обнаружил корзину с младенцем, малыш, видимо, устал уже плакать, выдавливая из себя жалобный писк. Маг взял корзину, запрыгнул на рысака и поскакал назад.

Потрепав дружески Грома по морде, погладив его черную гриву, отдал своего коня Даву, а сам прямиком к королю.

Тарос был в кабинете один. Дракон расслабил ворот у рубахи, сел в кресло, прикрыл глаза. Только что от него вышла кузина, обзывая своих мужей гнусными словами, кричала и требовала пересмотреть дело.

Когда дверь за ней закрылась, Тарос выдохнул. Король провел по темным густым волосам, сложил руки в замок и вытянул ноги, разваливаясь в кресле. Таросу в последнее время все чаще и чаще стали приходить в голову мысли, что ему чего-то не хватает, нет счастья будто. Красив, могуч, богат, он – монарх, чего Богов гневить, но гармонии словно нет в душе. Король услышал уверенные шаги в сторону его кабинета, выдохнул, открыл глаза, принимая сидячее положение.

– Ваше Величество, – обратился официально, заглядывая в кабинет, Максимилиан.

Тарос махнул рукой, приглашая внутрь.

–Тар, еще один, у леса оборотней нашел, может, мать надеялась, что волчица какая-нибудь возьмет. Снова малыш – маг.

– Совсем ополоумели бабы, надо мать найди и срочно! – рыкнул король

– Нет, Тарос, отдавать матери, что бросила младенца в лесу, подвергая его такой опасности, нельзя. Она может вообще надеялась, что его съедят. Такая мать только хуже сделает.

– Нда…Что предлагаешь?

– Это только магессы делают, выкидывают сыновей. – Максимилиан вздохнул протяжно. – Надо дом помощи таким малышам открыть, что-то вроде приюта. Лекаря нанять, нянек, хорошо платить.

– А потом их куда, Максимус?

– Выучишь, пусть тебе служат.

– Нет, таким приютом руки развяжем горе-матерям. Штрафы, наказание какое может ввести…в голове не укладывается – выкинуть ребенка. Почему так распределено в мире: мага выносить легко, а вот дракона даже не каждая драконица может? Дети – это ведь такой дар.

Тарос тяжело вздохнул, заглядывая в корзину. Из-под вороха тряпья смотрели карие глазенки.

– Какой ты симпатичный, а! А, Максимус! Смотри! А ты хочешь сына?

– Нет!

–А я хочу!

Король взял младенца, поднял перед собой на вытянутых руках, малыш смешно состроил губки трубочкой, разглядывая осмысленно Тароса.

Максимилиан исподлобья глянул на малыша, замечая про себя, что действительно мальчик был красивым и аккуратненьким каким-то, с выразительными глазами.

– Сейчас Лаккериуса вызову, – сказал Тарос другу и приказал помощнику, чтобы тот пригласил королевского лекаря.

Лаккериус – древний эльф, что служил королевской чете всю свою сознательную жизнь. Лекарь настолько был своим, что считался членом семьи. Надо полагать – он знал все недуги монарших особ, а у драконов все болячки только от зависти. Казалось, чему могут завидовать самые влиятельные существа земель, но тут оказалось в точности до наоборот, именно драконы, имея материальные блага, и даже излишки, были чаще всех раздражены, испытывая чувства досады, неприязни и враждебности к тем, кто был более в чем-то успешен, благополучен. Чаще драконы завидовали счастью, беспечности, любви взаимной, а из-за своей гордыни и величия не умели и не хотели учиться довольствоваться тем, что имеют, и впадали в угнетенное или безразличное состояние. Это касалось в основном взрослых драконов и дракониц.

Лаккериус как только появился, тут же понял, что к чему, взял малыша на руки:

– О, какой славный малыш, я двоих уже пристроил в хорошие семьи. Одного – паре взрослых магов, у которых не было никогда детей, они с радостью взяли, а второго малыша взяли эльфы, трое у меня в лечебнице сейчас, значит, уже четверо. Мне бы помощника или помощницу, Тарос, маленькие они совсем. Лучше бы женщину, добрую.

– Лаккериус, а если их будет много, подкидышей? Куда мы их всех будем девать?

– Микстуры от нежелательной беременности магессы оценили, но они рожают все равно, надеясь, что это будет девочка, которая в последствии выгодно выйдет замуж, обеспечивая всю семью. Я изобрел микстуры, которые при употреблении способствуют зачатию девочек.

– Не может быть? Невероятно! Да ты волшебник!!!! – король похлопал по плечам Лаккериуса.

Лишь Максимилиан закатил глаза, покачивая головой, слыша мысли эльфа.

– Что? Максимус, как вы понимаете, а? Мысли что ли читаете? – заворчал лекарь, глядя на реакцию менталиста.

Маг ухмыльнулся.

– Говорите, – рыкнул Тарос, чувствуя себя неопределенно.

Маг кивнул лекарю.

– Тарос, я буду продавать микстуры под названием «Девочка», а в бутыльках будет эликсир, предохраняющий от зачатия. Отчаявшись, женщина поймет, что неважно какого пола малыш, и захочет просто быть матерью, а если у нее лишь корыстная цель – дочь продать потом выгодно, то и рожать не надо вовсе.

– Это подло, – прошептал король.

– Ребенок, как и любовь, дается нам в награду – это следует помнить всем!!!! – лекарь поднял указательный палец вверх.

– Но они же поймут, что их разводят просто-напросто! – Тарос развел руки в стороны.

– Там будет срок прописан: от года до трех, и условие: быть доброй и совершать благостные дела. Но, будет также и приписка: «Если вам не важно, какого пола ребенок – сразу заканчивать прием».

Мужчины засмеялись.

– Давайте, хоть что-то! А то я видел в землях воздушных драконов и живущих там магов приюты для сирот, жалкое зрелище, очень жалкое, – сказал король, – только, Лакке, пусть эта микстура будет доступной.

– Само собой! Уважаемые, это конечно, сработает, но не обольщаемся сильно, дети такие будут, коль такие матери есть, мир таков, как оказалось, – лекарь вздохнул, – это на короткое время всё притихнет, Тарос, строить вам надо дом для таких детишек, подумать, как его назвать, в какую потом Академию пристраивать. Ах. Исчезает с земель наших…

– Доброта, – закончил Тарос.

– Нет, Тарос, нежность, исчезает нежность.

Мужчины вздохнули.

– Надо устроить отбор на вакантную хорошо оплачиваемую должность, – почесал подбородок король.

– Я сам лично буду проводить собеседование, – сказал Максилилиан.

На том и порешили. Эльф Лаккериус взял корзинку с младенцем, сделал ему козу и состроил рожицу, малыш улыбнулся.

– Как же тебя назвать? Вот нянька, которая будет принята, назовет.

Эльф с малышом порталом перенеслись в лекарские покои.

– Максимус, спасибо! Уверен отыщется добрый и сострадательный юноша в помощь Лакке. А может девушка?

– Вряд ли, – замотал головой маг.

– Нда…ладно, надо думать про приют, не в королевском же дворце всех оставлять?!

4.

Земля. Наши дни

Евгения Вишнякова, тридцатипятилетняя женщина с зареванными глазами подъезжала к дому своей бабушки, которую не видела больше пяти лет. Дом был за городом, каменный, по нынешним меркам – очень даже приличный, не роскошная вилла, конечно, но добротный, с четко работающими системами водоснабжения, канализации, теплоснабжения и электричества. В свое время первый муж отдал огромное состояние на такой дом для своей Нино.

Нино Николаевна Вишнякова, семидесятипятилетняя роскошная взрослая женщина последние пять лет жила со вторым мужем в Швейцарии. Он работал там преподавателем экономики и управления в Университете прикладных наук Восточной Швейцарии, был старше своей жены на пять лет. Умер больше месяца назад от инфаркта прямо на кафедре, на своем рабочем месте, тихо, проверяя очередную научную работу студента. Нино отмолила мужа на сороковины, купила билет и рванула на родину, душа тянулась к внучке, как никогда.

В этом доме Нино была счастлива! Очень счастлива! Она позвонила Жене час назад, сообщив, что уже дома.

Открыв дверь, Нино считала многое по внешности внучки и не смогла сдержать слез. Женщины замерли на мгновение, у каждой была своя жизнь за плечами, а потом как обнялись, сжимая до боли друг друга: Женя от обиды, что Нино её оставила одну тут, а Нино, что Женька её – размазня.

– Зачем волосы состригла, Вишенка?

Жене хотелось ей всё рассказать, а с чего начать – не знала. У Жени волосы были шоколадно-вишневого цвета с детства, глубокие красивые густые, это была её гордость, её роскошь. Два дня назад она сделала аккуратную боб-карэ, так как давно уже не ходила с распушенными волосами, вечно собирая их в пучок или хвост.

– Так удобнее, не лезут, меньше мороки.

– Ммм.

Нино на стол, не спеша, выставляла красивые тарелки и чашки из премиального фарфора от Императорского фарфорового завода, высокие витиеватые фужеры, шкалик Бейлиса, мартини и джин-тоник, пиалу с клубникой и тарелку с разным сыром.

– Я ничего не купила, Нино, торопилась.

– Ну и правильно, я всё заказала, мало будет – еще закажем, садись, ягода моя, рассказывай всё по порядку, а потом я.

– Давай ты сначала, ба.

Нино пригубила ликер, посмаковав на языке, любуясь посудой, подняла взгляд на Женю.

– Ягодка моя, ты всегда в моём сердце!

Женя поджала губы, кивая головой, сдерживая влагу.

– Женька, я хочу тебе сказать самое главное: ты у себя одна – раз и навсегда и жить надо, как писать на чистовик, помни это, пожалуйста, всегда. Аааах, слушай, не уносить же мне в могилу всё это.

Нино еще пригубила ликер.

– Ты же останешься у меня, Вишенка?

– Да, я бы хотела, даже взяла без сохранения два дня.

– Умница, могла бы и уволиться.

– В смысле? У меня нормальная работа!

– Неа, херня, тратить весь день на нормально – глупо, это мягко сказано. Ну, это потом обсудим. Слушай. Жень, после окончания гражданской войны в Испании в СССР оказались тысячи испанцев, в основном это были несовершеннолетние, которых вывозили даже без документов, не до бумаг было. После войны, примерно в 1947 году и на протяжении десяти лет эмигранты собирались в клубе имени Чкалова при московском авиазаводе, где возник небольшой культурный центр эмигрантов. Там оказалась моя мама, она пела народные и советские песни по домам культуры, а вот в этом центре – свой любимый джаз. Вот там они и познакомились: Николас Перес и Галина Иглакова. Николас тоже был юн, красив, горяч. Они полюбили друг друга, чисто, открыто, по-настоящему. Мама мне отдала перед своей смертью фото моего отца, сейчас.

Нино ушла в соседнюю комнату, вернулась с конвертом.

Женя смотрела на красивых молодых влюбленных, запечатленных на снимке. Теперь понятно, в кого её роскошные волосы – в прадеда.

– Их депортировали группами, дошла очередь и до Николаса Переса тоже. Влюбленные просили всех дать им шанс быть вместе, маме уезжать из СССР было нельзя в то время, в ЗАГСе их заявление не приняли, не было документов у Николаса. Их развела система. Николаса увезли. Мама так замуж и не вышла. Когда мы с мамой, благодаря связям моего Вишни, прилетели в Испанию, нашли лишь могилу Николаса. Он погиб на шахте в возрасте двадцати трех лет, даже не узнав, что у него родилась я. Мама назвала меня Нино, так звали сестру старшую Николаса. Отчество записала "Николаевна" мне, фамилию оставила свою.

– О! Обалдеть! Нино, а почему мама говорила, что дед мой – преступник? Твой муж.

– Мне было девятнадцать, когда я встретила его. Вишня Григорий был старше меня на десять лет, за плечами у него был МГУ, юрфак. Он меня обожал, а я его. Я так хочу, чтобы, Вишенка моя, тебя так же любили. Это не передать, это чувствуешь кожей, носом, душой: взгляд, прикосновения – всё! Их было трое друзей, выпускники престижного факультета, талантливые и амбициозные, к ним обращались и знаменитости, и криминальные авторитеты за юридической помощью. Они открыли сначала кабинет, а потом и адвокатскую контору. Мы богатели, Женечка, на глазах рос наш доход. За одно тяжелое и сложное дело, политическое, им заплатили валютой. Один из друзей завистью оброс, к Грише моему и Вениамину чаще обращались, так вот он, подставил их. Собрал документы по этому политическому делу, кинул на стол и сказал: «Отдаёте мне контору, уезжаете за кордон, а я не даю делу ход». Хотя, он тоже имел с того задания куш. За валютные дела в СССР тогда грозил срок от 5 до 15 лет. По блату фамилия Вишня была заменена на Вишняковы, нам подделали паспорта, и мы улетели в Канаду, Веня с семьёй в Израиль. И только после распада СССР я смогла вернуться. Этот дом Гриша построил мне, тут родилась твоя мама, Лилия. Здесь был наш рай. Лилии было 16 лет, когда это всё случилось, она отказалась ехать с нами. У нее здесь были друзья, выпускной класс в художественной студии, она голосила, что не хочет уезжать в чужую страну, хотя ей пришлось поменять школу из-за смены фамилии. Она нас упрашивала и упросила. Нам тяжело далось расставание. Она осталась с бабушкой, с мамой моей, с хорошим капиталом, я не могла поступить по-другому, Вишенка, поехала с мужем. Мы устроились, нашли русских, обзавелись друзьями. В тот роковой день жизнь моя рухнула – Гришу застрелили у ворот нашего дома. Он был умным юристом, у него был свой кабинет, клиенты. Меня поддержали тогда там друзья, знаешь, Женя, друзья – это дар, любовь – награда! Меня спасли они от уныния. Со мной рядом был тихий «ботаник», старший брат одной из канадских подруг, они, кстати, немцы. Мой Феликс меня тихими шажками вернул к жизни. Когда его пригласили в Швейцарию, я поехала с ним.

– Я помню его, ты прилетала с ним на похороны мамы.

– Да. Жень, у меня есть фобия, и родилась она недавно.

– Какая?

– Рассказывай ты теперь, может, я ошибаюсь.

– Нино, мама нуждалась в тебе, мне так казалось. Знаешь, она была такой скромной, тихой, совсем на тебя не похожа.

– Женя, она стала такой! Я её не раз звала к себе, она работала в художественной студии преподавателем, стала незаметной с годами, на мужчин не обращала внимания. Про болезнь молчала. Я кое-как у неё вытянула, кто твой отец.

– Ну, боец спецназа, кто же еще. Я в эти байки не верила с начальной школы, в классе было много детей, у кого родители разводились, мы это всё обсуждали с девчонками. Мама же красивая была, Нино, и добрая, и ласковая.

– Не реви, я выпила, мешать не надо мне с таблетками. Я не буду говорить, как я вынесла всё это, не буду, девочка моя. Женатый мужчина был твой отец, преподаватель её, она влюбилась, а он даже и не появился ни разу. Да, и не о нем сейчас.

Нино кивнула.

– А что говорить? Нино, я как-то допустила в своей жизни гостевой брак, нет, не так, я допустила, что в нашей с Богданом постели не просто посторонние, в ней женщины. Чужие бабы. И я это знаю. А еще он назвал меня: «Скучной». А еще..

Женя не могла произнести это, тяжело давались слова.

– Пустышкой.

– Это почему?

– Я не беременею.

Нино закрыла глаза.

– Сколько ты с этим мудаком?

– Десять лет.

– Кошмар! Ты не любишь его, Вишня, ответ прост. Всё по своему соколу тоскуешь?

– Беркутов.

– Значит, не отпустила. Вам было по 19 лет, он разбился – такая судьба, вы любили друг друга, да, и ты идеализировала образ его на столько, что не пускаешь в сердце никого. Вы были молоды, время прошло много уже.

– Знаю, но…всегда сравниваю, уже и придумываю много того, что и не было между нами, ты права, идеализировала, да. Нино, как мне жить? Я словно в панцире каком-то, хочется разорвать его, раскрыться, но будто обстановка не та. Всегда. Не те рядом! Раскрыться хочется перед своими. Работа обязывает еще, меня поставили начальником отдела кадрового администрирования, а жизнь бежит и бежит. Мама говорила, что счастье любит тишину, а в этой тишине так жутко, да и прятать-то нечего.

– Ой, женщина и работа, даже не начинай, от работы кони дохнут, знаешь ли. Обрезать волосы, потому что некогда кудри крутить – это старость, милочка, или неправильная жизнь. Залезть в дресс-код пожизненный и жить с покер фейсом – это преступление против себя. А чтобы нашлись свои, надо сначала раскрыться, девочка моя, впустить в себя своих. Как они попадут, если ты закрытая вся? А счастье…у всех своё, моё вот любит подруг веселых, Бейлис, путешествия, горячие ласки – вот что любит счастье! Поняла? Какая на хер тишина?

Женя закивала.

Женщины замолчали. Женя столько узнала за короткое время, подняла взгляд на бабушку, поняв, почему она решила выложить всё.

– Нино, ты болеешь?

– У меня сердце слабое, Вишенка. Пока колотится. Женя, я хочу тебе кое-что отдать.

– Бабуль, фобия-то какая?

Она махнула, будто уже и нет такой.

– Вишенка, вот.

Нино протянула цепочку с кулоном в форме вишни.

– О, красота какая! Почему не носила, Нино?

– Боялась. Чувствовала, что не моё это. Мне это отдала мама, сказав, что ей это подарил Николас со словами: «В ягоде спрятано семя, его надо посадить там, где твоё сердце, где хочешь пустить корни, где твой дом. Надев кулон и пожелав быть там, где твое место, он может закинуть тебя в неизвестные края». Она побоялась, люди, жившие в то время, находились часто в страхах, её можно понять. У меня не было такого места, Женя, я жила на несколько стран, сердце мое было всегда не в одном месте. Это тебе, девочка моя. Я верю в его магию. Оно словно ждало тебя. Верю, что твоя эта вишенка. Ты сама ведь, как Вишенка, волосы у тебя от прадеда, тебе он эту вишенку оставил, чувствую.

– Нино, а если и я поверю, и мы не увидимся больше?

Нино заплакала.

– Значит, ты будешь счастлива, и так надо. Вспомни, какая ты была открытая со своим Беркутом. Настоящая. Смелая! Не ссы.

Женя прижалась к Нино, смеясь сквозь слезы над словечками, всем сердцем желая больших перемен в своей неудачной скучной однообразной жизни.

– Женевьева моя, говори себе – да! Кто тебя будет ограничивать, запирать, даже прикрываясь благими чувствами – это все херня, беги от того, кто любит – даёт крылья!

Женя посмотрела на Нино, бабушка и вправду была всегда сама собой, поступала по сердцу, вопреки всем общественным нормам и моралям.

– Ты смелая, Нино, я люблю тебя, очень.

– И я тебя очень. Женевьева, я поняла: ни один мужчина не имеет на тебя прав никаких, пока не возьмёт на себя ответственность, так же и ты, если выйдешь замуж, то будь женой, а не хернёй, защищай мужа, даже если он не прав, даже если надо взять в руки автомат и пойти против всех. А еще ты поймешь, когда встретишь своего, что самая большая роскошь и близость – это говорить правду, доверять. Пошли спать, устала я чего-то, разволновалась.

Женщины улеглись. Женя прокрутила свою жизнь: обычная, без потрясений, но и без радости: работа, раз в год поездка, да и всё, собственно. Даже измены Богдана её не так задевали, как понимание, что собственная жизнь уходит словно песок сквозь пальцы, не оставляя в памяти ничего запоминающегося. Молодая женщина рассмотрела кулончик: спелая глянцевая маленькая вишенка, материал подвески напоминал коралл, склеенная из двух половинок, из веточки-черешка сделано ушко и продета тонкая серебряная цепочка в него. Жене было совсем не страшно, наоборот, интересно, может хоть во сне она переместится в другое пространство. Надев цепочку, девушка взяла в кулак ягоду и произнесла: «Вишня! Направь меня туда, где я буду нужна, полезна, любима и любить!» Полежав так несколько минут, слушая тишину, прокручивая рассказы Нино о своих родных, Женя уснула.