Глава 2. Улей

Она очнулась от тяжелого, беспокойного сна. Сердце её колотилось — в ночи ей снова мерещилась кровь, слышались крики... Она резко села на узкой кровати, пытаясь унять дрожь в теле. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как рухнула её прежняя жизнь, но кошмары не отпускали по ночам. Днём она ещё могла держать лицо неподвижной маской, но ночью память выпускала на волю призраков.

Сиенна провела ладонью по лицу, отгоняя наваждение. Комната едва освещалась скудными лучами рассвета, пробивавшимися через щель в ставнях. Тесная комнатушка с низким потолком — вот её нынешнее пристанище. На стенах — пятна сырости да трещины в штукатурке; в углу — видавший виды сундук, рядом шаткий стул у крохотного туалетного столика. Над столиком — овальное зеркальце, где сейчас смутно отражались широко распахнутые глаза Сиенны.

Откуда-то снизу доносились звуки: кашель старой соседки, хлопанье дверью. Дом, где она снимала эту комнату, был старым и шумным. Доски пола скрипели при каждом шаге; через тонкие стены доносились обрывки чужих разговоров. Здесь ютились сразу три семьи, помимо неё: лавочник с женой внизу, вдова-прачка с детишками на чердаке и постоянно скандалящая парочка в соседней каморке. По вечерам дом наполнялся запахом дешевой стряпни, табачным чадом и криками младенцев. Но выбирать не приходилось — эта комната стоила всего пару шиллингов в месяц и находилась недалеко от её новой работы.

Сиенна взяла себя в руки. Время вставать — впереди предстоял долгий день. Она умылась холодной водой из кувшина, пытаясь смыть липкий след ночного ужаса. В зеркале на миг появилось её лицо: оно чуть осунулось за эти месяцы, черты заострились. Большие зелёные глаза казались огромными на побледневшем лице. Когда-то нежный румянец играл на её щеках, а теперь кожа была почти прозрачной. Сиенна не тратила деньги на румяна или пудру — да и ни к чему. Она туго заплела свои густые каштановые волосы в низкий узел и надела строгое тёмно-синее платье для работы.

Когда она только приехала в Лондон, на руках у неё было совсем мало средств — лишь те несколько фунтов, что удалось выручить с продажи уцелевших драгоценностей. Первое время пришлось туго: город встретил её холодно и враждебно. Огромный, равнодушный улей, где никому до неё не было дела. Сиенна неделями скиталась по улицам, тщетно пытаясь найти место гувернантки или компаньонки — но везде требовали рекомендации, которых у неё не было. Голод уже начал подступать; мысли становились всё мрачнее.

Она снимала крохотную каморку при дешевом пансионе на окраине — сырой чердак с одной узкой койкой. Ночами, когда город утихал, Сиенна лежала в темноте без сна. Лишь тогда она позволяла себе беззвучно рыдать, уткнувшись лицом в потрёпанную подушку, чтобы никто не услышал. В такие часы боль утраты накатывала с нестерпимой силой. Перед внутренним взором вставала отчётливая картина: вот отец, живой, улыбается ей при свете камина, произносит ласковое слово... и тут видение смывалось алым потоком крови. Сиенна кусала угол рваного одеяла, заглушая рыдания. В пальцах она сжимала медальон с портретом матери и отцовское кольцо, чудом у неё сохранившиеся. Эти две безделушки были теперь всем её наследством и единственным утешением.

«Как мне жить дальше? Зачем?» — спрашивала она себя в отчаянии, раз за разом не находя ответа в пустоте ночи. Так продолжалось до тех пор, пока слёзы не иссякали, оставляя после себя страшную усталость. Но каждое утро Сиенна заставляла себя подняться. Пережив ещё одну ночь, она решила жить назло судьбе, хотя бы из упрямства и в память об отце. Она твёрдо дала себе слово, что не опустится до протянутой руки и не обратится в жалкую нищенку на паперти.

По вечерам Сиенна видела оборванных женщин на обочинах дорог и думала, что и её может ждать та же участь — стать одной из тех сломленных теней, выпрашивающих у богатых господ жалкие монетки или продающих себя за кусок хлеба. Или ещё хуже — угодить в работный дом Святого Луки на Кингс-роуд, куда свозили обездоленных женщин.

Но судьба оказалась чуть милосерднее. Однажды утром, проходя мимо модного квартала неподалеку от Слоун-сквер, Сиенна заметила вывеску: «Салон миссис Роузи — причёски, парики, модные шляпы». Под вывеской стояла молодая девушка и болтала с разносчиком, смеясь звонким голосом. Сиенна невольно остановилась — сама не зная зачем. Девушка перехватила её взгляд. Это была Полли — так Сиенна познакомилась со своей будущей подругой.

Полли Эванс оказалась ученицей, работавшей в салоне миссис Роузи. В тот день она ждала на крыльце хозяйку, а увидев бесконечную грусть на лице незнакомки, не выдержала и первой завела разговор. Сиенна смутилась — она не привыкла обсуждать свою жизнь с посторонними, — но в лучистых карих глазах Полли было столько участия, что вскоре девушка призналась, что отчаянно ищет работу и что всё без толку.

— А ты приходи к нам в салон, — вдруг выпалила Полли, окинув оценивающим взглядом скромное, но опрятное платье Сиенны и её аккуратно уложенные волосы. — Миссис Роузи как раз нужна помощница!

Сиенна опешила: она никогда не думала о работе мастерицы-парикмахера. Конечно, в детстве её увлекало наблюдать, как горничные укладывают ей локоны, а позже она и сама научилась искусно заплетать косы — на балах её причёски хвалили подруги. Но работа в салоне? Это значило служить тем самым светским дамам, среди которых она когда-то вращалась...

Однако гордость пришлось проглотить. В тот же день Сиенна пошла с Полли к миссис Роузи. Хозяйка салона, дородная рыжеволосая дама в кричащем шёлковом платье, сперва подозрительно встретила новую соискательницу — косо глянула на чересчур благородную осанку гостьи и на чуть устаревшие, но качественные пуговицы на её лифе. Однако стоило Сиенне принять смиренный вид, потупить глаза и тихо, почтительно заговорить, миссис Роузи смягчилась. Она потребовала от Сиенны показать свои умения: уложить на манекене сложный парик. Сиенна справилась с неожиданным испытанием ловко, уложив волосы не хуже придворного мастера — она запомнила этот навык, когда модистка её матери трудилась над пышными париками для балов. Миссис Роузи осталась довольна и приняла девушку на испытательный срок.

Каждый будний день она вставала чуть свет и пешком отправлялась из своей лачуги в Челси до салона, находившегося ближе к фешенебельному Вест-Энду. Путь был неблизкий: сначала по узкой улочке мимо ряда лавок и пекарен (оттуда по утрам тянуло ароматом свежего хлеба), затем через шумную торговую площадь, где уже сновали тележки с овощами, а крики разносчиков сливались в хаос. Далее предстояло пересечь широкий проспект, вдоль которого высились особняки с коваными оградами. Здесь мостовая была чище, и по утрам тянулась вереница экипажей, развозивших господ по делам. Сиенна, кутаясь в тонкое пальто, старалась держаться ближе к обочине. Ещё пара поворотов — и вот знакомая вывеска салона. Она всегда приходила одной из первых, задолго до открытия, чтобы прибрать приёмную, растопить маленькую печь зимой или развесить сушиться вымытые полотенца летом.

Салон миссис Роузи занимал два небольших смежных помещения на первом этаже дома. В одном располагалась собственно парикмахерская — вдоль стен стояли кресла и туалетные столики с трюмо, а на полках поблескивали инструменты: железные щипцы для завивки, щётки, гребни, баночки с помадой, коробочки с пудрой. Тут же на боковых столиках возвышались манекены с париками всех оттенков и фасонов. В воздухе витали смешанные запахи — цветочные помады для волос, рисовая пудра с ароматом ириса, и лёгкий привкус горелого рога от нагретых на огне щипцов для завивки. В соседней комнате за ширмой шла торговля готовыми шляпками и лентами — там хозяйничала компаньонка миссис Роузи. Сиенне же надлежало помогать именно в парикмахерской.

Вскоре являлась и сама Полли — всегда чуть запыхавшаяся и лохматая. Она жила неподалеку, с родными на Черчилл-стрит, и вечно выбегала из дома в последний миг, дожёвывая на ходу сладкую булку. Полли была круглолицей, курносой и веснушчатой девицей девятнадцати лет — полной противоположностью статной, утончённой Сиенне. Она всюду сновала, болтала без умолку, часто смеялась. Поначалу Сиенну слегка утомляла эта беспечная болтушка, но постепенно она прониклась искренней добротой Полли и даже полюбила её громкий, заливистый смех.

— Сиенна, дорогуша, ты опять первая примчалась! — весело воскликнула Полли в одно из таких утр, бросая шаль на крючок. — Уже и пол подмела, гляди-ка! Ах, будь у меня твоя расторопность да педантичность, миссис Роузи бы меня, поди, на руках носила!

Сиенна лишь улыбнулась краешком губ — похвала подруги её смущала. Она не считала свой труд чем-то особенным, напротив: старалась быть безупречной, чтобы ни у кого не возникло повода её упрекнуть. Прошлое научило её, что лишний раз привлекать внимание опасно. Поэтому она держалась тихо, но выполняла поручения усерднее других.

День начинался обычно с наплыва клиенток ближе к полудню. А пока было время приготовить всё необходимое. Сиенна разложила чистые льняные полотенца и салфетки, заранее сбрызнутые душистой водой. Из кабинета миссис Роузи уже пахло крепким кофе и слышался скрип её пера — хозяйка разбирала счета. Полли, болтая без умолку, наклонилась к зеркалу поправить кружевную оборку чепца:

— Представляешь, вчера встречаю мистера Смайта — ну, парикмахера из соседней цирюльни. Говорит, нынче дамы всё чаще коротко стричься хотят, мода пошла французская, под мальчика! — Полли фыркнула. — Будто им своих локонов не жаль. Я бы ни за что так волосы не обрезала, хоть бы сама королева велела.

Сиенна рассеянно слушала, протирая гребни и щётки. Ей было известно: во Франции после революции некоторые молодые модницы начали носить короткие стрижки «а-ля Титус» — в память о гильотине, говорили. До Англии тоже докатились эти веяния. Но основные клиентки их салона — солидные леди средних лет — придерживались привычных объёмных причёсок. Вон целый ряд напудренных париков выстроился на полке в ожидании своих владелиц, хотя налог на пудру, введенный парламентом, заставил многих отказаться от этих громоздких сооружений. Теперь пудреный парик стал скорее роскошью: каждая дама, желающая щегольнуть белоснежной башней волос, платила в казну за это по целой гинее ежегодно. К счастью для салона миссис Роузи, в Лондоне находились приверженцы и старой, и новой моды — а значит, у них были и заказчицы на напудренные букли, и на более скромные укладки.

Чуть позже в зал потянулась клиентура. Первыми пришли две сестры-близняшки, жёны богатых коммерсантов. Они являлись каждую неделю привести в порядок локоны и посплетничать всласть. За ними подъехала полноватая старая виконтесса с юной внучкой. Началась обычная суета: кресла заняты, Полли хлопочет вокруг одной дамы, возится с бантами, Сиенна аккуратно расчёсывает седые кудри виконтессы, стараясь не дёргать лишний раз. Миссис Роузи курсирует по залу, покрикивает для порядка, но в целом довольно облизывает губы — клиентов сегодня много, доход идёт.

Сиенна работала сосредоточенно и молча, лишь изредка вставляя слово по делу. Клиенткам это нравилось: она никогда не болтала лишнего, не встревала в разговоры, но если к ней обращались — отвечала учтиво и с достоинством. Некоторые даже поначалу принимали её за благородную даму, спустившуюся со своего Олимпа по капризу. Однажды виконтесса, чьи волосы укладывала Сиенна, прямо спросила:

— Детка, а ты не дворянского ли рода часом? Уж больно манеры у тебя тонкие.

Сердце Сиенны тогда едва не замерло. Она опустила глаза и ровным голосом солгала, что, дескать, нет, просто добрая прежняя хозяйка воспитала её как компаньонку своей дочери, вот оттуда и взялись хорошие манеры. Виконтесса, кажется, удовлетворилась ответом, но кивала ещё долго, приговаривая: «Видно, видно, благородство в крови...»

После того случая Сиенна стала ещё осторожнее. Она нарочно старалась говорить проще, не употреблять слишком уж грамотных оборотов речи при клиентках, чтобы никто больше не заподозрил в ней бывшую аристократку. Ей не нужна была ни их жалость, ни, тем более, насмешки. Кто знает, может быть, кто-то из них и слыхал о семействе доктора Стоддарда — хотя он и не был широко известен за пределами своего графства. Мир тесен, а Сиенна жила в постоянном страхе быть узнанной.

Впрочем, чаще дамы были поглощены собой и своими разговорами. Пока Полли болтала с молодыми жёнами коммерсантов об их нарядах, Сиенна внимала неторопливому монологу виконтессы. Та изливала ей душу, как доверенной камеристке: жаловалась на ревматизм, на непочтительных слуг, на внучку, которая будто бы крутит роман с «неподходящим человеком». Сиенна кивала, поддакивала в нужных местах, но главным образом следила за прядями: аккуратно накручивала локоны на горячие щипцы, время от времени окропляя волосы ароматной водой, чтобы завиток держался. Влажные пряди шипели под раскалённым металлом, источая пар с запахом розового масла.

Полли временами бросала на подругу восхищённые взгляды — её поражало, с какой невозмутимой выдержкой Сиенна может часами выслушивать барские причуды, ни разу не закатив глаз. Сама Полли пару раз едва не нагрубила капризной миссис Бланд, которая всё вертелась и критиковала каждую шпильку. Но Сиенна, улучив момент, мягко перехватила у подруги инициативу: подошла к привередливой даме со столь ласковой улыбкой и с такой искренней похвалой заправила тот самый непокорный локон, что миссис Бланд сразу подобрела. Впоследствии клиентка ушла, оставив щедрые чаевые именно «этой чудо-мастерице». Полли потом шутливо бухнулась перед Сиенной на колени:

— О, спаси и сохрани нас, ледяная королева! — лепетала она нарочито патетично. — Твоему терпению сами ангелы бы поучились.

Сиенна тогда вспыхнула и велела подруге не молоть вздора. Но в глубине души понимала: её невозмутимость — это щит, за которым она прячет израненное сердце. Если дать волю чувствам — она может просто развалиться, сгореть от хранимого внутри горя. Лучше уж быть снаружи «ледяной», чем открыть эту бездонную прорву боли.

К вечеру поток посетительниц иссяк. Последней была нервная молодая девушка, которой на завтра предстояло идти под венец: весь салон засиделся допоздна, сооружая ей сложнейшую причёску с жемчужными шпильками. Когда наконец дверь за ней закрылась и миссис Роузи, подсчитав выручку, удалилась в свой кабинет, Сиенна, вымотанная, присела на стул. Спина ныла от целого дня на ногах, пальцы блестели от воска и цветочной помады для волос. Полли, и та выглядела утомлённой — редкое дело, обычно она порхала как птичка до самой ночи.

— Уф-ф, — девушка плюхнулась на пол, скинув туфли, и принялась массировать себе ступни. — Ну и денёк... Зато денежный, глядишь, миссис Роузи, авось, премию нам выпишет.

Сиенна слабо улыбнулась, снимая осыпанный срезанными волосками белый передник. Премия её мало волновала — главное, что работа есть. Этого было достаточно, чтобы жить. По крайней мере, чтобы не голодать и платить за жильё. О другой роскоши она не смела мечтать.

Полли тем временем, отдохнув минутку, вскочила на ноги.

— Сиенна, а пойдём ко мне, — предложила она внезапно. — Ма говорит, рыбный пирог испекла, а им с папой не съесть вдвоём. И котятки наши уже глазки открыли — посмотришь, чудо ведь!

Сиенна знала, что семья Полли жила бедно, но дружно. Ей всегда было тепло от этих приглашений, но сегодня на посиделки не осталось ни капли сил.

— Спасибо, Полли, в другой раз, — как можно мягче отказалась Сиенна. — Сегодня я слишком устала, лучше сразу лягу. Передай привет твоим родителям.

Полли надулась было, но тут же переключилась:

— Ну ладно... Тогда хотя бы завтра приходи пораньше — я принесу тебе яблочного пудинга, мама обещала дать с собой. А не придёшь — сама съем! — пригрозила она пальцем, снова улыбаясь.

Они вышли из салона вместе, заперев за собой невысокую дверь и повесив табличку «ЗАКРЫТО». Сумерки уже сгустились, на западе полыхал малиновый закат. Полли свернула к себе на соседнюю улочку, помахав на прощание. Сиенне же предстояло идти дальше — возвращаться в Челси. Её ждала пустая съёмная комната и, пожалуй, миска жидкой похлёбки, оставшаяся с утра.