Глава 1. Волчья яма

— Я просто хочу домой...

Слова вырвались из неё раньше, чем Сиенна успела их остановить. Тонкий, словно надломленный голос ребёнка, которого забрали из кроватки и бросили в темноту, — рассёк гостиную точнее и беспощаднее, чем нож, лежавший на паркете. Это был не крик о помощи. Это был звук сдавшегося человека.

Эдгар вздрогнул. Он всё ещё стоял между нею и Кэтрин — щитом, баррикадой, всем своим тонким, аристократичным телом загораживая раненую от мира, — и когда эти слова долетели до него, что-то в его лице переменилось. Не выражение. Что-то глубже. Будто внутри сместилась ось, на которой держалось его привычное, вежливое существование.

Он опустился на колени. Его ладони — тёплые, сухие — обхватили её грязные, ледяные пальцы. Он сжал их. Крепко. Так, словно боялся, что она растворится, утечёт сквозь щели паркета вместе с болотной водой, которая капала с её подола.

— Ш-ш-ш... — зашептал он, и его голос был таким мягким, таким невозможно, оскорбительно нежным посреди этого ада, что у Сиенны защипало в горле. Он гладил её по мокрым, слипшимся волосам, не замечая, что пачкает манжеты.

— Всё будет хорошо. Вы в безопасности. Я не позволю...

— Домой?

Голос Рука прозвучал как удар хлыста. Одно слово — и нежность Эдгара рассыпалась, как фарфоровая чашка, брошенная на каменный пол.

Он стоял у камина — пнул ногой поленья, чтобы огонь разгорелся ярче, и теперь в отсветах взметнувшегося пламени его лицо казалось вырубленным из чего-то, что не имело отношения к человеческому. Мокрая рубашка облепила плечи. С волос стекали капли — кровь или вода, разобрать было невозможно. Он вытирал руки тряпкой, и тряпка была чёрной.

— Ты, кажется, не поняла, принцесса. — Он усмехнулся. Усмешка была жёсткой, отрезвляющей, как пощёчина хирурга пациенту, который теряет сознание на операционном столе. — Тот человек с ножом. Он знал твоё имя. Он знал, где тебя искать.

Пауза. Огонь трещал. Дождь бил в стёкла.

— Твой «дом» прислал за тобой не карету, а палача.

Эдгар поднял голову. В его глазах метнулся ужас — не за себя, а за неё, за эту хрупкую, изломанную фигуру на диване, которая только что попросилась домой, как ребёнок просится из больницы, не понимая, что дома ждёт чума.

— Что ты несёшь? — выдохнул он.

Но Рук не смотрел на него. Рук смотрел на Сиенну. Сиенна не подняла взгляда. Она взяла стакан, который Ханна совала ей в руки, и сделала глоток. Зубы стукнули о стекло. Вода была холодной, почти ледяной, но для её горящего нутра — для этого сухого, выжженного пространства внутри, где ещё полчаса назад жил страх, а теперь осталась только пустота, — она казалась спасением.

Она не смотрела ни на кого. Но чувствовала их всех. Это было похоже на то, как слепой чувствует расположение стен в комнате: по движению воздуха, по плотности чужого дыхания, по температуре взглядов, которые жгли кожу сильнее, чем ледяная грязь.

Нож — охотничий, с рукоятью из тёмного дерева — лежал на паркете. Ханна обходила его, как ядовитую змею. Кэтрин стояла, прижав к губам костяшки пальцев, и её глаза метались между лезвием и Сиенной с одинаковым выражением брезгливого ужаса.

Рук прошел в центр комнаты. Не спеша. Каждый его шаг оставлял на паркете мокрый след — грязь и что-то тёмное, бурое. Он остановился между камином и диваном, глядя не на Сиенну — на Кэтрин.

— Этот человек знал её имя, Кэти. Он не грабитель. Он — охотник. Пришел за головой. Если бы Сиенна не проломила ему череп камнем...

Он сделал паузу, и уголок его рта дернулся — не улыбка, а признание, вырванное из него против воли.

— ...а она это сделала, должен признать, весьма ловко, — мы бы нашли её труп в канаве к утру. Хотя скорее его цель была не убить. А вернуть. Верно, принцесса?

Последнее слово он адресовал Сиенне. Она почувствовала это — тяжелый, сканирующий взгляд, который прошелся по ней, как руки таможенника по багажу, вскрывая каждый шов, прощупывая каждый слой. Рук знал. Он знал больше, чем показывал. Больше, чем Эдгар. Больше, чем Кэтрин. И это знание, разлитое в его молчании, было опаснее любого ножа.

Кэтрин побледнела. Реальность — грубая, окровавленная, невозможная в её мире кружевных занавесок и серебряных чайников — пробила броню отрицания. Но злость никуда не делась. Злость у Кэтрин никогда не исчезала: она просто меняла русло, как река, которой перегородили путь, — и находила новое.

— Кто ты такая? — прошипела она, глядя на Сиенну уже не с брезгливостью, а с суеверным, животным страхом. — Преступница? Сбежала из тюрьмы?

Сиенна наконец подняла глаза. Усилием, которого ей стоило больше, чем подъем на Пеннинский хребет с переломанными рёбрами.

— Я похожа на того, кто мог сбежать из тюрьмы?

Тихо. Почти без вызова. Почти. Но в этом «почти» пряталась булавка, которая уколола Кэтрин точно в то место, где её самолюбие срасталось с паранойей. Потому что Сиенна — даже сейчас, грязная, окровавленная, со спутанными волосами и синяками, проступающими сквозь болотную жижу, — не была похожа на каторжницу. Она была похожа на аристократку, которую пропустили через жернова и выбросили на обочину. И это бесило Кэтрин сильнее всего.

Кэтрин замерла. Её ум — быстрый, хищный, изворотливый — работал. Сиенна видела это по тому, как сузились зрачки, как дрогнули ноздри, как губы сжались в линию, тонкую и острую, как бритва.

А потом Кэтрин улыбнулась.

Это была страшная улыбка. Не истеричная, не злобная — торжествующая. Улыбка человека, который нашел слабое место в крепостной стене и уже слышит, как трещат камни.

— Ты права, — произнесла она, чеканя слова и подходя ближе, но не переступая невидимую границу, очерченную телом Эдгара. — Ты не похожа на уголовницу. Уголовниц вешают или ссылают. А таких, как ты...

Пауза. Кэтрин наслаждалась ею, как гурман — первым глотком вина.

— За такими, как ты, посылают охотников, чтобы вернуть собственность.

Она повернулась к Эдгару. Неторопливо, точно рассчитав угол, чтобы каждое следующее слово падало ему прямо в уши, как капля яда.

— Ты не сбежала из тюрьмы. Ты сбежала из чужой постели. Так ведь? Сбежавшая любовница? Или того хуже — неверная жена?

Удар пришелся точно туда, куда Кэтрин целилась. «Сбежавшая жена» было клеймом хуже чумного креста. Это означало бесчестье. Порок. Утрату всех прав. Женщина, покинувшая мужа, юридически приравнивалась к воровке, укравшей саму себя, — потому что по закону она ему принадлежала.

— Посмотри на неё, Эдгар! — Кэтрин ткнула пальцем в синяки, проступающие на шее Сиенны. — Это не следы разбойников. Это следы воспитания. Видимо, хозяин — или муж — решил научить тебя послушанию, а ты, неблагодарная тварь, сбежала, прихватив, верно, его драгоценности. И теперь принесла эту грязь в мой дом!

Она развернулась к Сиенне, и её глаза горели — тёмные, влажные, безумные в своей уверенности.

— Ты не жертва. Ты — шлюха, которая получила по заслугам. И теперь ищешь нового дурака, чтобы спрятаться за его спиной.

Тишина рухнула на комнату, как обвал.

Эдгар побелел. Он вздрогнул, словно ударили не Сиенну — его самого. Каждое слово Кэтрин вонзалось в него, потому что оно было произнесено голосом женщины, которую он всё ещё любил, и от этого яд действовал втрое сильнее.

— Кэтрин! — выдохнул он. — Замолчи. Как ты можешь?!

Но у камина хрипло рассмеялся Рук.

— А ведь в чём-то она права, — заметил он, глядя на Сиенну с мрачным, оценивающим интересом. — Тот парень в грязи сказал, что «Филипп» хочет её живой. Обычно так ищут беглых слуг... или очень дорогих племенных кобыл, которые сорвались с привязи.

Слово «Филипп» упало в тишину, как камень в колодец. Сиенна слышала, как он ударился о стенки и полетел вниз, вниз, в темноту. Рук произнес его нарочно. Не для Эдгара. Для неё. Напоминание: я знаю. Я знаю больше, чем они все. И я этим воспользуюсь, не против тебя, так против них.

Именно в этот момент — сквозь боль, сквозь шок, сквозь ледяную, костедробительную усталость — Сиенна увидела, как изменилось лицо Кэтрин.

Не от ярости. Не от отвращения. От осознания. Кэтрин смотрела на Рука. На то, как легко он произнес «Филипп», словно это имя было ему знакомо. На то, как естественно он упомянул, что наемник что-то «сказал», — а значит, Рук его допрашивал. Разговаривал. Выяснял. Без неё.

Без неё.

И Сиенна увидела, как эта мысль проехала по лицу Кэтрин, точно плуг по замерзшей земле, — рывком, с хрустом, вскрывая то, что было спрятано под ровной поверхностью.

Рук знал. Рук знал что-то о Сиенне, чего не знала Кэтрин.

Он. Знал.

Сиенна видела это так же ясно, как видела пламя в камине: момент, когда ревность Кэтрин сменила объект. Секунду назад она ненавидела Сиенну за то, что та украла внимание Эдгара. Теперь — теперь она ненавидела её за нечто куда более страшное.

За то, что Рук впустил её в ту часть своей жизни, куда Кэтрин вход был закрыт.

Это было тем более мучительно, что Кэтрин помнила. О, она прекрасно помнила. Тот вечер, несколько дней назад, когда Сиенна впервые очнулась после лихорадки, — ещё слабая. Кэтрин тогда вошла в комнату и нашла там Рука и Ханну. Оба склонялись над кроватью. Ханна промокала Сиенне лоб влажной тряпкой. Рук сидел на подоконнике и молча смотрел — с тем самым выражением хмурой, сосредоточенной внимательности, которое Кэтрин привыкла считать принадлежащим ей одной.

Они разговаривали. Кэтрин услышала обрывки, стоя за приоткрытой дверью, — потому что подслушивать она умела так же виртуозно, как лгать. Голос Сиенны, слабый, прерывающийся, рассказывал о чём-то, и Ханна ахала и крестилась, а Рук молчал, что для него было признаком высшей степени заинтересованности.

Кэтрин тогда вошла. Нарочито громко, каблуками по половицам, и Сиенна замолчала. Замолчала мгновенно — как замолкает птица, учуявшая кошку.

— Что он тебе наговорил, пока меня не было? — спросила тогда Кэтрин, усаживаясь на край кровати с видом хозяйки, которая инспектирует новую мебель. И Сиенна, глядя на неё снизу вверх запавшими, лихорадочными глазами, ответила тихо:

— Они расспрашивали меня о моём прошлом.

— И ты рассказала? — вскинулась Кэтрин. — Что именно ты рассказала?

— Всё, — выдохнула Сиенна и закрыла глаза.

«Всё». Это слово. Это проклятое, невыносимое слово. Кэтрин тогда ткнула Сиенну в плечо, требуя деталей, и Сиенна не ответила — не потому что не могла, а потому что знала: то, что она рассказала Руку и Ханне в горячечном полубреду, было валютой. А Кэтрин Блэквуд была последним человеком, которому стоило доверять чужие тайны.

И Сиенна не доверила. Кэтрин это поняла. Поняла сразу, с той молниеносной, звериной проницательностью, которая делала её по-настоящему опасной. Не ей, хозяйке дома. Руку. И экономке. Слугам.

Мои слуги знают больше, чем я. Мой Рук знает о ней то, чего не знаю я.

Кэтрин проглотила обиду. Спрятала её — глубоко, в то место, где хранила все свои будущие удары, — и улыбнулась Сиенне с пугающей нежностью: «Никуда ты отсюда не денешься».

Но сейчас, в гостиной, стоя над окровавленным ножом и слушая, как Рук роняет имя «Филипп» с интонацией человека, знакомого с этим именем не понаслышке, — сейчас Кэтрин не могла спрятать ничего. Её лицо было открытой книгой.

И Сиенна читала. Она лежала на диване, завернутая в колючее одеяло, с водой, расплескивающейся в стакане из-за дрожи в руках, и читала Кэтрин так, как когда-то читала медицинские карты отца: симптом за симптомом. Расширенные зрачки — животный страх. Побелевшие ноздри — ярость. Стиснутая челюсть — контроль, который трещит по швам. И подрагивающий уголок правого глаза — зависть. Та самая, которая порождает преступления.

— Что бы я ни сказала, вы мне не поверите, — произнесла Сиенна.

Тихо. Безжизненно. Она закрыла глаза и откинула голову на подушку. Это был не спор. Это была капитуляция — или её безупречная имитация. Сиенна уже не могла отличить одно от другого. Она просто устала. Устала так, что даже ложь требовала усилий, на которые у неё не хватало мышц.

И этот отказ от борьбы обезоружил Кэтрин точнее, чем любая дерзость. Она ждала оправданий. Ждала криков. Ждала хоть какой-нибудь зацепки, за которую можно было бы потянуть и размотать весь клубок. А получила — тишину. Закрытые глаза. Слёзы, которые текли по грязным щекам, смешиваясь с болотной жижей, и впитывались в бархат дивана.

Эдгар поднялся. Выпрямился. Повернулся к Кэтрин. Его лицо было жёстким, губы сжаты в линию, — линию человека, который принял решение и не намерен его обсуждать.

— Ты права, Кэтрин, — произнес он ледяным тоном, и Кэтрин приоткрыла рот, почуяв ловушку. — Мне всё равно, кто она. Сбежавшая жена, дочь преступника или сама королева.

Кэтрин открыла рот, но Эдгар перебил её, повысив голос — впервые за весь вечер, впервые, быть может, за всю их помолвку:

— Я вижу перед собой девушку, которую избивали до полусмерти. Я вижу кровь. И я вижу, что ты — женщина, которую я считал ангелом, — готова добить раненого только потому, что он испачкал твою мебель.

Он отвернулся от неё. Просто. Буднично. Словно она перестала существовать.

— Ханна, готовь гостевую спальню в восточном крыле. Там теплее. И вели Сайласу ехать за доктором. Пусть не возвращается без него.

Сиенна не открывала глаз. Но она слышала — каждый звук. Шорох ткани, когда Эдгар наклонился к ней. Его дыхание — неровное, сбитое, как у человека, который только что пробежал марафон внутри собственной головы. И тихий, задушенный звук, который издала Кэтрин, — не всхлип и не крик, а нечто среднее. Звук женщины, из-под ног которой вырвали ковер, и она ещё не упала, но уже летит.

А потом Сиенна почувствовала, как её поднимают. Руки Эдгара — не такие сильные, как у Рука, но удивительно уверенные — подхватили её. Она была невесомой: истощение и шок сожрали последние граммы сопротивления. Её голова упала ему на плечо. От него пахло бергамотом, чистой тканью и чем-то ещё — чем-то, от чего хотелось закрыть глаза и никогда больше их не открывать. Безопасностью.

— Я отнесу вас наверх, — сказал он тихо, твердо. — Никто вас здесь больше не тронет. Я обещаю.

— Ханна, приготовьте горячую воду, помогите ей отмыться и переодеться, — обратился он к экономке, и та послушно поспешила следом.

Он нес её по лестнице. Ступенька за ступенькой. Сиенна висела в его руках, обессиленно уткнувшись лицом в его грудь, и думала — с той болезненной, обостренной ясностью, которая приходит на грани обморока. Она сделала неровный, судорожный вдох. Сквозь резкий, металлический запах собственной крови и болотной тины вдруг пробился аромат его сюртука — дорогое чистое сукно и едва уловимые ноты сандала. Так пахло от её отца в те далекие времена, когда мир ещё казался безопасным, а монстры существовали только в сказках. Эта хрупкая иллюзия защиты одурманивала. Это был Эдгар, и он нес её прочь от грязи и холода, чтобы уложить в чистую постель.

Последнее, что она увидела, прежде чем лестничный пролет скрыл гостиную, — два силуэта внизу. Кэтрин, белая и неподвижная, как мраморная статуя с отбитыми руками. И Рук — тёмный, живой, с той самой усмешкой, которая не предвещала ничего, кроме разрушения, — прислонившийся к дверному косяку и наблюдающий за происходящим с выражением человека, который уже знает, чем закончится пьеса, потому что он сам её написал.

Кэтрин не пошла спать. Она стояла в гостиной ещё долго после того, как Эдгар унес Сиенну наверх. Стояла над ножом, который так и лежал на паркете, — и смотрела на него, как смотрят на загадку, ответ на которую может стоить жизни. Потом подняла голову. Рука в комнате уже не было. Но она знала, где он. Рук был в конюшне. И с ним — тот человек. Наемник. Живой, раненый, привязанный к чему-нибудь тяжелому, потому что Рук не из тех, кто оставляет инструменты без присмотра.

Кэтрин накинула плащ. Не потому что замерзла — потому что ей нужен был доспех. Тёмная ткань скрыла белизну платья, и она выскользнула через заднюю дверь в ночь, которая пахла мокрой землей, навозом и железом.

Дождь не прекратился, но ослаб, превратившись в мелкую, колючую морось, которая садилась на волосы и ресницы, как холодные слёзы. Кэтрин шла через двор, не поднимая капюшона. Ей было всё равно. Ей было всё равно уже давно — с того момента, как Рук произнес «Филипп» тем голосом, которым произносят имя давнего знакомого.

Он знает. Он знает, и он мне не рассказал. Эта мысль была хуже ножа. Нож ранит тело. Предательство — то место внутри, где живет вера в собственную исключительность. А Кэтрин верила в свою исключительность так, как верующие верят в Бога: абсолютно, безоговорочно, до последнего атома.

Мы из одного. Между нами не может быть тайн. Не может быть пространства, в которое влезет чужая женщина с её жалкими секретами. Но пространство, оказывается, было. И в него влезла не просто женщина — а побитая, грязная, полудохлая тварь, которую подобрали на пустоши, как бродячего щенка.

Конюшня темнела впереди — длинное, приземистое здание с покатой крышей, над которой поднимался едва заметный пар от теплых лошадиных тел. Дверь была приоткрыта. Изнутри сочился желтый свет — фонарь, подвешенный к стропилу.

Кэтрин замерла у входа. Она слышала голоса.