Не спрашивай меня про любовь. Боюсь, ответ тебе не понравится. Все, что о ней нужно знать – сцены порнофильмов. Весь смысл – зачатие очередного существа, обреченного на полвека страдании. Что ни говори, любовь всего лишь первородный грех. Добропорядочное название животной страсти. Гнусная процедура пошива простенькой одежонки сомневающемуся ангелу. Типа бородатый Биг Босс на облаке говорит своему офисному планктону: «Это кто тут у нас хотел повышения зарплаты? Кому условия работы не нравятся? Тебе, светоносный? Ну-ка снизойди-ка на район! Глянь, как другие живут! Убедись, в моем офисе не так уж и плохо. Ага, вот и Адамчик Евку обрюхатил. Как нельзя кстати. Специально под тебя костюмчик подогнали»

Процесс шитья, сам по себе – перепихон. Что-то во что-то входит, колит, пробивает. Затем выходит. Снова входит – выходит. Извергает в окровавленную ткань гноеподобную, тягучую, как нить, субстанцию. Одним словом – вязка. Жуть. Ни сам процесс, ни тем более результат в принципе, не могут нравится. Подумать только, мое тело – швейная машинка! Пэчворк для смутьянов небесной канцелярии. Нет уж, как-нибудь без меня. Сорян.

– Пап, я в туалет хочу.

– Сильно хочешь? Не потерпишь?

Я вообще не хотела в туалет. Просто скучно. Телефон забрали на входе. Заняться нечем. От слова совсем. Сиди и пялься на белые стены. На привинченные к полу стулья. На стол с перегородкой. На образцы дурацких форм – заявлений, жалоб. На еще трех посетителей: сидят уткнувшись в бумаги, делают вид что их здесь нет. На кислое лицо за стеклом с надписью «Дежурный»

– Нет! – заныла я. – Сильно хочу.

– Сейчас, погоди.

Папа подошел к стеклу. Кислая мина дежурного на секунду сменилась любопытством. Должно быть, у босса небесной канцелярии было такое же, когда кто-то из ангелов посмел заикнуться о повышении зарплаты.

– Не положено, – ответил металлический голос репродуктора.

Поникши, папа вернулся на место.

– Велено терпеть, – сказал он и вздохнул.

– Сколько терпеть? – я понимала, вопрос не по адресу, но надо же о чем-то поговорить.

– Не знаю, доцик, – еще раз вздохнул папа. Он ненавидел государственных учреждений. Поход в поликлинику, паспортный стол, банк, не говоря уж про ЖКХ, вызывали в нем истерику. Даже почта. За посылками из «Алика» ходила я или мама. – Чего это нас сюда позвали?

– Ой! Который раз повторяю: не знаю. Я ничего не творила, никому ни хамила, по интернету не шастала.

– Может, кто из одноклассников, с твоего телефона …

– Паааап! – как же он меня достал. – Никому я свой телефон не давала!

– А может, когда домашку делала? – он аж просиял от тупой догадки. – По химии или физике. Дала запрос и даже не поняла.

– Нееет, – протянула я, закатывая глаза. – Слово «бомба» в поисковике не писала. Вообще нигде не писала. «И гил» не писала, и на марши не ходила. Оставь меня в покое.

Я отвернулась, не в силах больше слушать этот бред. Он опять вздохнул.

– Ну так в чем же дело? Ладно бы полиция. А так – эти …

Словно подслушав его слова, лязгнул электронный замок. Открылась серая бронированная дверь. В зал вошла женщина. Присутствующие напряглись, как участники лотереи перед оглашением победителя.

– Кроитори! – объявила она, строгим властным голосом.

Папа подскочил:

– Это мы! Мы – Кроитору!

Взгляд женщины приобрел натренированный оттенок холодной доброты. За долгие годы службы она накопила целый арсенал взглядов «на все случаи жизни». К разочарованию, или к радости, остальных посетителей, дамочка шагнула к нам.

Лет ей было не меньше сорока. Профессиональный макияж скрывал лет пять. Форменная блузка с нелепой лентой обтягивала явно подвисшую грудь. То, что грудь подвисшая могла разглядеть только женщина, мужики такое не замечают. Им лишь бы большая. Пышные бедра натягивали юбку. Голени, наверняка безобразные, прятались в высокие черные сапоги на низком каблуке. О «казённости» формы лучше всяких погон говорили детали: часики Tissot, явно не китайские сапоги и аромат Bloom от Gucci. Всё это указывало на её выслуженный статус.

– Мария Кроитору?! – спросила она, нарочито заботливым тоном. – А вы, должно быть, ее отец, Ярослав Михайлович?

– Да, да, – закивал папа. – Именно так. Можно …

– Я вам все объясню. Не волнуйтесь. Присядьте.

Папа послушно плюхнулся на лавку.

– Следователь опросит вашу дочь. Не допросит, а именно опросит. Просто побеседует. Мы могли бы сами приехать к вам, но времени нет. Много работы.

– Да, да мы понимаем, – засуетился отец. – Служба…

Женщина изобразила что-то похожее на улыбку.

– Ну что, Мария, идем? Не переживай, мы не кусаемся.

«Только попробуйте» – хотела я сказать, но вовремя сдержалась. Мы с папой поднялись со стульев.

– Нет, нет, – заговорила фээсбэшница. На этот раз в ее голосе прорезались властные нотки. – Вы здесь посидите, – она обращалась к отцу.

– Но, – папа от переживания начал заикаться, – Маша несовершеннолетняя и по …

– Думайте мы не знаем? – добродушие ее тона смешалось с легкой издевкой. – Мы знаем. По закону, на следственных мероприятиях с участием несовершеннолетних должен присутствовать опекун или социальный работник. Она уже ждет. А вы только помешаете. Ждите здесь.

Папа набрал в грудь воздуха. Мне показалось, он сейчас взорвется от возмущения. Его единственную дочь забирают непонятно куда, а он должен просто сидеть? Никогда! Я вспомнила мамину историю о том, как папа чуть не разнес аптеку, когда ему отказались продать для меня антибиотики без рецепта. Всегда робкий и нерешительный, он закипал если дело касалось меня.

– Ждите здесь, Ярослав Михайлович, – повторила женщина. Из голоса исчез намек на любезность. Остались лишь властность и жесткий напор. – Не усложняйте себе жизнь.

Папа выдохнул. Взгляд фээсбэшницы смешал с грязью все его чувства, всю его сущность. Я даже почувствовала запах помоев.

– Пап, – вмешалась я, сама того не ожидая, – все ок. Ничего со мной не случится. Не переживай.

И, конечно, как всегда, вышло только хуже. Реплика подзадорила его. Он снова набрал воздух и выпалил:

– Я имею права!..

– А мы имеем право, – перебила его женщина, чеканя каждое слово, – сообщить в школу, вам и вашей жене по месту работы, в службу опеки о подозрении в ненадлежащем уходе за несовершеннолетним. К нашей организации обычно прислушиваются.

Папа умоляюще посмотрел на меня. Казалось, еще немного и он разрыдается. Мне стало его жалко. Какой же он у меня ребенок!

– Правда, пап. Все в порядке, – голос мой прозвучал бодро, и эта бодрость передалась отцу.

– Я тут, доцик. Если что… – он покосился на фээсбэшницу. В её глазах мелькнуло то же любопытство, что несколько минут назад у дежурного за стеклом. Папа замолчал, недоговорив.

– За мной, – приказала женщина. От притворной доброты не осталось и следа.

За бронированной дверью, защищающей власти от народа, оказался узкий коридор. Слева и справа я увидела несколько дверей. Мы вошли во вторую.

Внутри все было как в американских детективах: широкий стол, два стула, друг на против друга, серые стены и огромное зеркало, за которым наверняка прятался «тайный» наблюдатель. Мне стало смешно: креатива наших спец служб хватило только на копирование. Если бы не американцы со своим кино, я бы сидела на деревянном табурете под светом настольного прожектора.

Женщина вышла, захлопнув за собой дверь. Я присела на привинченный к полу стул и уставилась на своё отражение в зеркале. Прошло довольно много времени… или только показалось?

Наконец в кабинет ввалился низкорослый качок с выпученными рыбьими глазами. На вид ему было то ли тридцать, то ли сорок, а может и все пятьдесят. В любом случае – старикан. Все, кому за тридцать стариканы.

Он небрежно швырнул на стол папку, смерил меня укоризненным взглядом и приказал:

– Рассказывай!

Я оторопела. Что рассказывать? Чего он хочет? А! Думает, я растеряюсь и … и что?

– Вы кто? – спросила я с вызовом. В жизни я усвоила одно: с нахалами надо по-хамски. Сначала нагрубить, а дальше – посмотрим.

Качек наклонился и выпалил в лицо:

– Вопросы здесь задаю я!

Из его пасти тянуло немытыми зубами, табаком и больным желудком. Если он решил меня запугать, то явно промахнулся адресом.

– Ну так задавай, – пожала я плечами. – Только не дыши на меня. Воняет как от дворняги.

Он оскалился, но отступил. Обошёл стол и не спеша уселся напротив.

– Имя, фамилия, год рожд …

– Не знаю, не помню, забыла.

– Так… – крепыш сдержал злость. – Даю последний шанс. Имя, фамил …

– Говорю же, забыла …

Широкая ладонь с грохотом опустилась на стол. Он перегнулся и заорал:

– Дурочку включила?! Думаешь, мы тут игрушки играем?! Нет! Тут всё серьёзно! Хочешь в камеру? Устрою к уголовникам! По блату!

Зря он орал. Товарищ не знал, что разговаривает с чемпионкой мира по выведению людей из себя. Этот титул мне единогласно присвоили завуч Светлана Ивановна, директриса Анна Борисовна, мама, бабушка и соседка напротив. А это, между прочим, авторитетное жюри. Ничего, господин следователь, кричите. Еще пять минут беседы и вас увезут с инсультом.

– Сколько? – спокойно спросила я.

Качок на миг растерялся. В глазах блеснуло, наверно по привычке. Где-то в мозгу брякнул колокольчик кассового аппарата – решил, я ему взятку собралась предлагать.

– Сколько чего?

– Сколько уголовников в камере?

– В смысле?

– Нда, – протянула я разочарованно, откинувшись на спинку стула. – А можно вопросы будет задавать кто-то поумнее? Или у вас здесь все такие?

Его лицо побагровело. Вот так-то! Не самый блестящий мой закидон, но сработало. Сейчас этот придурок должен был снова орать, пугать, может даже для «воспитательных целей» закрыть меня или влепить затрещину. Ну и пусть – хоть какое-то разнообразие.

Но следователь удивил. Он сел, потянулся за папкой, достал из внутреннего кармана куртки ручку и, пряча глаза, сказал:

– Как-то мы неправильно начали.

Я улыбнулась. Так с вами, хамами! Знай наших. Хорошо хоть не уперся как баран, признал неправоту. Значит, не законченный дурак. Можно и поговорить.

– Итак, – он глянул исподлобья, лицо передернулось. Моя улыбочка ему явно не понравилась, – я следователь управления ФСБ, старший лейтенант Никифорчук Игорь Анатольевич. У меня к вам несколько вопросов. Для протокола – фамилия, имя, отчество.

– А как же социальный работник? Я несовершеннолетняя.

– Да. Вы имеете право требовать его присутствия. Но она сейчас на другом допросе. Хотите подождать? Может два часа, может три.

Нет уж. Торчать здесь мне не хотелось. Но и уступать этому хмырю нельзя. Я поерзала на стуле, делая вид, что устраиваюсь поудобнее.

– Хорошо, – он вернул ручку в карман. – Не хочешь ни по-хорошему, ни по-плохому. А я ведь для тебя, дура, стараюсь. Послушай, что с тобой будет.

Он встал, сделал пару небрежных шагов и оперся об стену рядом с зеркалом.

– Твой дружок, Ромка Харченко, террорист. Знала ты или не знала – всё равно. Пойдешь как соучастница.

Наверно, тут я должна была схватиться за сердце, скорчить губы, захныкать, броситься к нему в ноги и умолять не губить. Так, лет сто подряд, в этих стенах делали если не все, то многие. И сейчас так сделает любой, кого хоть чуть заботит будущее. Но мне будущее не интересно. Я знаю, с каждым годом наше болото только скучнее и скучнее.

– Тебе дадут лет двадцать колонии. А там, поверь, никакой романтики. Днём за швейной машинкой горбиться, ночью, до хруста в челюсти, вылизывать вонючие щели сокамерниц.

– А откуда знаешь, что вонючие? – не выдержала я. Хотелось чтобы этот недоумок снова сорвался в крик. Но он держался.

– Ну да, – хмыкнул он, – по наивности думаешь, это не большая цена за борьбу с режимом? В конце концов лесбы тоже люди.

– А кто сказал, что я с кем-то борюсь? Это скучно.

– Такие, как ты, еще до суда ломаются. Думаешь, это игрушки? Нет. Игрушки кончились. Твой Рома собрался прийти с ружьем в университет и пострелять своих …

– Рома?! – я расхохоталось. – Рома Хорёк и ружье? Что-то путайте, товарищ следователь.

Тут я на себя разозлилась. Еще минуту назад поклялась игнорить этого солдафона, теперь же мило с ним беседую. Фу, Маша, ты такая мягкотелая!

– Ты еще не поняла куда попала? – голос его стал строгим. – Наша организация никогда и ничего не путает. Мы за ним давно следим. За контактами, за публикациями. Хочешь сказать ты не знала что он купил ружье?

Я молчала. И плевать, что молчание можно трактовать как угодно. Про ружьё я не имела ни малейшего понятия. И разговаривать с этим качком больше не хотела.

Он достал из кармана телефон. Кинул передо мной:

– Полистай фотки.

Даже не знала, что у Хорька есть аккаунт в ВК. Что за отстой? Телефон следователя трогать и в мыслях не было. Какая мне разница, что выставляет этот придурок Ромка. Я толком его и не знала. Так, пару раз зависали в одной компании. Нес какую-то чушь о насилии государства над личностью. Цитировал каких-то … эээ…. Кропоткиных, Прудонов и прочих Беркманов. Толком ничего и не поняла, даже стараться не стала – скукотища. Помню только, как на «восьмёрке» в парке Хорёк нажрался и привёл каких-то гопников. Представил их как «братьев пролетариев». В итоге все передрались, а его самого перестали звать. В общем, обычный клоун. Так что всё, что он постил, наверняка такой же дебильный гон.

Следователь увеличил фотографию. Я нехотя покосилась на экран. Хорёк, в круглых очках а ля Чехов, с жидкой дьяконской бороденкой, держал в руках какую-то древнюю берданку. На голову накинут худи, по его мнению – «брутальность».

– Вот что он пишет, – голос качка сделался тревожным. – «Следует начать с лицемеров в профессорских кабинетах!» Как тебе? Призыв к насилию!

Я не выдержала – расхохоталась.

– Да у этого идиота каша в голове. Полистайте дальше. Наверняка где-то написал, что профессора – лучшие друзья колхозников.

«Так! – мысленно влепила себе пощёчину. – Ты опять треплешься с этим козлом!»

– Хорошо, – качок пролистнул дальше. Хорек замахивался берданкой на камеру. – Подпись: «Достучатся до справедливости в ворота дворцов можно только прикладами винтовок».

– Ой, – я закатила глаза. – Он всегда нёс чушь…

«Заткнись! – прикрикнула я на себя. – Ни слова больше!»

– Да? – следователь оживился. – И многие его слушали?

Я молчала. На самом деле его никто не слушал. Когда Хорёк включал анархиста, все дружно посылали его. Более скучных речей я в жизни не слышала.

Следователь терпеливо ждал ответа. Не дождался – пролистнул дальше. На фото Рома приставил ствол берданки к подбородку.

– «Убей в себе государство!» – задумчиво прочитал качок. – Странная надпись. Хотя чего тут странного. Сначала застрели всех, потом себе пулю в лоб. Так? Он обсуждал с тобой свои планы?

«Мы с ним вообще не разговаривали. Хомяк и не умеет разговаривать. Треплется сам с собой и никого не слушает» – подумала я, но вслух промолчала. Качок не настаивал. Подождал немного, и листнул следующую фотку.

– Вот это уже интересно!

Хомяк стоял на фоне мэрии. Отдёрнув подол длинной чёрной куртки, показывал прижатую к телу берданку. Подпись гласила: «Не бывает тупых наций, бывают тупые правительства. Россия – лучший этому пример»

– Тут и госизмена, и разжигание межнациональной розни, и призыв к свержению власти. Дело серьезное.

Следак замолчал, явно ожидая моей бурной реакции. Я не издала ни звука. Ну а зачем одному козлу объяснять про другого козла? Смысл?

– Теперь внимательно меня послушай, – качок наклонился ближе. – Вижу ты девушка не глупая …

«Как? – чуть не крикнула я. – Минуту назад называл дурой!»