К счастью или несчастью, Дима говорить не мог, и самое большее, что ему удалось, это сделать виноватые глаза. У него не осталось выбора, как отдаться силе, которая настойчиво влекла его в бессознательное. Грянул обморок, и лишь после этого знакового события ему дали полежать на носилках и что-то вкололи в вену.

Ночью он бредил, и в интересном месте бессвязного, на первый взгляд, рассказа позвали капитана, а тот слушал внимательно, будто этот бред и был целью опасного подводного погружения. Сострадательное Око просил всех выйти, включая доктора Генриха. Поэтому содержание бессвязной речи стало известно ему одному.

Белый китель с погонами висел на крючке у входа, а крепкий бородатый мужчина, еще час назад носивший звание капитана, превратился одновременно в доктора и медсестру. Он сам менял компресс, сам пополнял раствор в капельнице, смачивал Димины сухие губы и следил за кардиомонитором, регистрировавшим удары сердца неудачливого водолаза. Когда Сэмуил просунул ему в дверь записку, что пояс достали и что Хэндборо удалось закольцевать одну хищницу, Сострадательное Око пробежал глазами строчки, но никак не отреагировал, а только тихо пробормотал: «Держись, держись за жизнь зубами! Если удержишься, мы тебя дальше оторвем».

Генри был готов поклясться, что кэп даже менял утку, но этого все равно никто не видел. Лишь под утро следующего дня новоиспеченный доктор покинул палату больного. Капитан растолкал Генри, который, засыпая накануне, рассуждал: «Капитан может мою работу делать, а я его – не могу, несправедливо…» Спросонья все еще переживающий по поводу неравенства Генри не понял, что ему сказали:

– Черный ящик раскрыт, занимайся теперь сам… Сегодня вечером пусть придет ко мне в рубку. Накорми только как следует, дохлый он какой-то. Кажется, не такой поступал…

Имото

Владелец медиагруппы «Исхацу Корп.» Тасико Имото с нетерпением ждал «Робокол». Его остров находился в Тихом океане, в ста пятидесяти милях от японского острова Саппоро. Он считал его лучшим приобретением в жизни. Правительство запрещало возведение островов частными лицами, но для корпораций был зеленый свет.

– Коай, – громко говорил он в трубку, – рад слышать, жду не дождусь вашего прибытия. У меня есть для тебя хорошие новости, хорошие, капитан! У тебя, полагаю, тоже для меня известия?

Услышав ответ, Тасико изобразил на лице одобрение. Прибавка к его заказу произошла ночью, когда Коай не имел права отвлекаться на «Дар Варуны» и сражался за молодую жизнь Димы.

В нейтральных водах к «Робоколе» подошла сдвоенная баржа под флагом Новой Гвинеи, и на борт были отгружены пять полных контейнеров жестко прессованного пластика, взят на буксир прицепной шлюп со ста пятьюдесятью тоннами смеси жестянки и полиэтилена. Также к ним попросился новый матрос, бразилец по национальности.

На гвинейца передали золото и откатили бочки с химическими отходами. Племена используют яд как оружие в междоусобных войнах. Нехитрым распылением отравляются площади земледельческих угодий соперников, но преподносится это как проклятие духов. Химикаты применяются и в других целях в немалой степени и из-за доброкачественных, полностью герметичных бочек – непревзойденный материал для строительства военных речных плотов.

Стрела попадает в бочку, когда плот движется по территориальным водам неприятеля, и заражение реки достигает такой силы, что мертвые крокодилы плавают вверх брюхом, создавая ужасные плотины. Поэтому к правилам местных войн добавилось еще одно – не стрелять по плотам.

Обретя новые морские лодки, туземцы научились выходить далеко в открытые воды и днями промышлять в излове пластикового мусора, траулерных сетей и жестянок. Для тружеников мирового океана не секрет, что семьдесят пять процентов полезного мусора, пройдя недолгий «земной» цикл, в конце концов всплывает в соленых водах.

Все это волновало экологов и журналистов – людей, с которыми ни капитан Сострадательное Око, ни бизнесмен Тасико Имото не хотели иметь близкого контакта. Партнеры решили послать встречный буксир и отгрузить на него контейнеры с «Робокола». Капитан не хотел ступать на землю Японии, и на то были свои причины. Команда же могла спокойно перейти на буксир и к вечеру прибыть в порт Миязаки для суточного отдыха.

Страна восхода

Разговор состоялся в недостроенном здании на острове Исхацу.

– Итак, Коай, перевод средств снова в Ганновер? Не удобнее ли вам завести счет в Японии, у нас и с налогами понятнее, и вообще, так скажем, ближе?

Коай ответил, что там владелец судна и пускай он и тянет этот груз. Теперь владелец послал своего человека – капитан думал, что для проверки, но понял, что парень утаивает какую-то проблему и не похоже, чтобы он что-то проверял.

– А-а-а, – протянул с пониманием японец, – господин Коай хочет поговорить об этом. Что ж, я весь внимание…

Тасико учтиво наклонил голову и громче обычного выдохнул через ноздри. Капитан сделал вид, что не заметил. На деле это означало, что японец имел свое важное дело, но по этикету должен сперва выслушать о нуждах партнера. Предложение японца было весьма значительным, об этом говорил и радостный приветственный тон, и наблюдательные глаза, ищущие любую возможность послужить гостю или произвести хорошее впечатление.

– Нет-нет, Тасико, не люблю начинать с проблем. Давайте о чем-нибудь другом потолкуем. У вас есть следующий заказ?

Собеседник заметно повеселел и стал двигать нижней губой, что выдавало нетерпение выложить суть своего предприятия.

– Мы строим… ах, не так, – мы договорились строить остров на рифе!

– Что, на Большом Барьерном? – поднял брови Коай.

Японец кивнул головой. Капитан смекнул, что здесь рука правительства и Тасико пошел на сближение с людьми правящей коалиции из Токио. Добиться такого разрешения у Австралии было бы невозможно, если бы не жесткое лоббирование изнутри австралийского парламента, а также длинные-предлинные деньги из Токио, чтобы снабдить «топливом» это трудное решение. Коай представил схему: в обмен за допуск к новым землям люди власти поставили условие возводить все за свои деньги.

– Вы сами будете строить? Я имею в виду – «Исхацу Корп.»?

Японец вытянул губы трубочкой и вдохнул через зубы, как бы защищая себя, дабы не сболтнуть лишнего.

– Господин Коай… капитан, давайте я закончу мысль, я так долго ждал разговора с вами. Вы небесные дела решаете, а я свои, земные, – все по-честному.

– Простите, простите мое любопытство, так… неожиданно. Я вас слушаю, господин Имото.

Тасико поведал, что будет «совсем небольшой, пробный островок» на девять с половиной тысяч квадратных километров. Чисто научные цели – геодезическая лаборатория и обсерватория с Центром координации спутников.

Коай превратился в само внимание. Возникли спутники. Вот он – Такпан! Кружит со спутниками. Ищет канал сообщения.

– Капитан, мы хотим зеленый остров, вы понимаете? Зеленый: там будет трава, должны вырасти деревья. Австралийцам должно понравиться, даже если они копнут на три метра вглубь. Мы не должны ударить в грязь лицом. Нужна почва, грунт! Понимаете?

– Тасико, это куда тяжелее, чем достать мусор, – возразил Сострадательное Око.

– Именно! Именно поэтому я прошу вас, Коай. Небесный «Робокол» мощнее любого нашего траулера. Хонда отдала бы немало, чтобы узнать, какую силовую установку вы туда поставили, – Тасико осекся и скривил щеку. – Извините, отвлекся… вы же размышляете о моем бизнесе, а я порой о вашем. Куда деться, если я знаком с судоходным делом, никуда от этого не уйти. Так как, капитан?

В это время башенный кран за окнами офиса Тасико поднял в воздух стеклянные панели, и отраженный солнечный луч широкой полосой врезался в заднюю стену и побежал справа налево, пока не скользнул по физиономии Тасико. Тот зажмурился. Луч замер, поэтому японец, все еще в луче света, встал с кресла и, немного нагнув корпус вперед, короткими шажками направился опускать жалюзи. Но капитан успел увидеть все, что надо. Для себя он понял, что согласился. Но не говорить сразу. Такое поведение в Японии сочли бы слишком скоропалительным. Даже через час-другой и то рано.

– Мне нужно время…

Тасико и не ожидал другого ответа, но для верности переспросил, успеет ли капитан ответить до отплытия.

Коай кивнул и встал с кресла. Тасико помнил, что у гостя тоже просьба, но оба молчали. О, этот этикет! Капитана спасало только его звание – Сострадательное Око, которым он дорожил и почитал за чин.

Наконец Коай сказал, что завтра этот человек попытается сбежать.

Тасико облегченно улыбнулся. Можно было побеседовать об этом позже.

Карты с деньгами

Придя в себя после свидания с акулами, Дима стал мечтать: «Сперва до Токио на чем-нибудь, потом дерну в Таиланд на рыболовном… Только бы отыскать этот дурацкий паспорт моряка, белобородый куда-то спрятал… Да на дачу к Гюнтеру в Чанг Май, там в округе много отвязных экс-европейцев – ищущих истину, или стремящихся от нее уйти. Ха-ха, лузеры! Пожалуй, на даче буду отсвечивать. Лучше на годик сяду на дно, монахом сделаюсь – ом, будда, ом, будда… Старика начну доить по-тихому, управляющего его к чертовой бабушке, сам займусь делами, дистанционно так, из монастыря: интернет там, сотовая связь… тьфу ты, не лучше, чем в тюрьме!»

Новая идея нетерпеливо разрасталась: «…Как, интересно, с выпивкой в Таиланде? Везде одинаково, просто монахам нельзя… Но год продержусь, там, по ходу, моя проблема должна рассеяться. Лишь бы газеты успокоились…

Что это Генри мои кредитки не несет, я ему отдал на случай смерти, а он? Человек такой этот Генри – что ему мои проблемы, умер, жив… Деньги прикарманит, и знай себе… алкоголик несчастный. Надо побыстрее его отыскать».

Неумехе-ныряльщику вспомнилось погружение:

«…Не может быть, чтобы такая рыбина… у, черт – голова болит, когда думаю… К бесу, таких рыб не бывает, кит, наверное, еще с таким щупом или хоботом… нет, таких не бывает, надо Хэндборо спросить… ну его. Не скажет, сколько не спрашивай. Генри скажет… Вот бы его найти!»

Быстрее не получалось, так как Дима был слаб и ходил шатаясь. Но из суеты за иллюминатором он заключил, что команда готовится к высадке. Скоро за бортом послышался звук другого судна, и Дима поплелся посмотреть. На поблескивающих от солнца волнах качалась грузовая баржа с японским флагом. Глаз радовал красно-белый раскрас судна, его дутые бока, аккуратные тросы. Сразу становилась заметной разница между румяным японцем и архаичным «Робоколом». Не то чтобы Диме не нравился их корабль, но был он каким-то уж совсем несовременным, несмотря на хорошую аппаратуру и оснащение. К примеру, у них в декоре не было пластика, хромированных вставок, шкильдиков. Даже надпись на борту – и та была самопальной, в страхе и спешке выведенной Димой бог весть какой краской.

Матросы цепляли крюки, кричали через борт на изворотливых азиатов, и те принимались сновать еще быстрее. Судя по хорошему настроению, по тому, что эта сцена ему нравится, Дима заключил, что выздоравливает, и возникла надежда, что предприятие его осуществится, вот только бы найти Генри.

Доктор оказался в навигационной за компьютером. Дима увидел торчащую из-за монитора плешивую голову.

– Эй, приятель, что не приходишь меня навестить? Я самый что ни на есть больной, а ты пренебрегаешь. Нехорошо!

Генри высунулся из-за монитора, заулыбался, и его брови поползли вверх.

– Как раз собирался к тебе… Думал, чачу занесу, для поднятия духа, вот, со мной, – Генри поднял с пола бумажный пакет и стал в нем ковыряться.

– Да, – встрепенулся он, – тебе же надо отдать карточки… Подожди, я за ними схожу. Ну, ты и мину тогда состроил, будто в самом деле собирался к акулам на съедение. Я таких лиц не видел: серьезное и самоотверженное – я, дескать, вам покажу, как погибать надо, вы тут без меня и умирать-то не умеете…

Доктор суетился.

– Посмотрел бы я на тебя, – огрызнулся Дима, – небось, кинулся бы на колени: «Простите, Отцы, защитите»…

Генри пропустил фразу мимо ушей и так же быстро, как до этого, задал вопрос:

– Что за ребенок, кому ты хотел свои сбережения отдать, твой? Я не понял…

– Да хоть и мой… Что, у меня ребенка не может быть?

Вместо ответа Генри только пожал плечами, пошел к выходу и по пути выдернул из бумажного кулька пузырек из-под пилюль, сказав:

– В пропорции четыре к одному, не меньше, а то сожжешь себе все. Оставайся здесь, твои карточки сейчас принесу… Да, и вот что, наш капитан – умничка, ухаживал за тобой, как за младенцем, меня туда можно было не звать. Такие вот, брат, у нас люди…

Генри вышел, Дима оказался в навигационной один, и тут у него вспыхнули подозрения.

«Что им всем до моего ребенка? Белобородый спрашивал из этикета, а этот зачем? Только вспомнить, какую капитан разыгрывал сцену, прямо лопнуть от важности. И что это я про Небеса вспомнил? Да-а, капитан тогда спрашивал – верю в них или не верю. Этот Такпан. Цифровые небеса. Просто очередная технология. Чудной он дядя!.. Верю или не верю? Ну, наверное, верю, и будет все зависеть, если побег удастся, выведет меня в Тайланд, тогда есть эти электронные Небеса. Успокою маловерного капитана… по почте напишу: Тихий океан, «Робокол», передать Сострадательному Оку… бред какой, просто ужас!»

Цена

Мог ли знать Дима, что в этот час два серьезных человека обсуждают как раз этот бред, причем в связи с его личностью? Капитану пришлось раскрыть Тасико всю эзотерическую часть своей просьбы. Тасико выслушивал истории Капитана не в первый раз, но время не изменило степени его удивления. Японцу было понятно, когда предлагаются существенные деньги за засыпку несчастных десяти квадратов бесконечного океана на рифах, а также и то, что этот труд может быть смыт первым же цунами. Но про откуп людей у богов – этого он понять не мог.

Наблюдая за Коаем, внимательный собеседник стал догадываться, что, возможно, эти мифы есть вводная часть к чему-то большему. Общаясь с русскими, Тасико наблюдал нечто подобное: лишенную логики надежду на случай, причем на случай, который непременно повернется к ним счастливым боком, будто есть некий русский бог, гоняющийся за всеми этими моряками по бескрайним водам океанов с тем лишь, чтобы излить свою Милость. В капитане, несомненно, было что-то славянское, хотя по отшлифованному ветрами лицу сказать, откуда он, не представлялось возможным.

Из объяснений Коая выходило, что будущего беглеца необходимо… изолировать от солнца, причем не в прямом, а в переносном смысле. Дескать, люди, в числе которых и Тасико, сопряжены с солнцем, и через эту связь на них поступает разная по качеству судьба. Если солнце видит, что человек наломал дров, то рано или поздно придет воздаяние Придет от солнца. Человек без конца совершает проступки, а солнцу не остается ничего другого, как присылать соответствующую судьбу. Чтобы так не происходило с беглым немцем, капитан устроил «кровопускание» – событие с акулами, которое для Тасико он назвал экспериментом на страх. Меры это временные, а Дима, посланный сюда от хозяина судна, тащит за собой тяжелую судьбу, что видно невооруженным глазом.

– В самурайских трактатах есть об этом! – вставил обрадовавшийся Тасико. – Воину необходимо переломить рок, иначе никогда не закалить в себе бойца духа…

Капитан одобрительно покивал и продолжил:

– Человек должен утончиться. Сейчас Дима простое животное, он не может разглядеть корабль, не чувствует океана, традиции судна для него дикие ритуалы…

– Так избавьтесь от него, пусть себе сбежит в Японию, его оттуда быстро… – не выдержал Тасико.

Коай щелкнул языком и мотнул головой вбок.

– К нам вчера доставили бразильца… Понимаете, так просто на «Робокол» не попадают. Все должно идти естественно. Если кораблю он не нужен, то и мне не нужен, пусть катится ко всем бесам. Пока я вижу, что человека надо заставить голодать по солнцу.

– Он не умрет? Поймите, у нас здесь даже кладбища нет, мы все… все такое в Миязаки должны отправлять.

– Не должен, в нем сильное животное, лис. Не должен, – успокоил Коай и добавил: – Если что, я позабочусь, потому как будем мы здесь неподалеку плавать.

– Еще одно, Коай: помимо контроля на территории, ваш проект с солнцем, ну, не знаю, как – механизм мне непонятен… иначе говоря, от меня не требуется вмешиваться в эту эзотерику?

– О, нет-нет! Тасико, все это без вас. Выделите ему домик, ну, так, чтобы не на виду он тут шатался. Забор бы неплохо.

– Да-да, о да – такое у нас уже построено.

– Даже доктора не надо, все как на собаке заживет. Еды какой-нибудь туда принесите, а так все.

– Капитан, все сделаем, и… до вечера жду вашего ответа про почву. Нам надо много земли, капитан!

Компаньоны пожали друг другу руки и расстались. Как Дима представлял себе маршрут бегства, так и капитан видел наиболее вероятный сценарий приключений беглеца и за него не волновался. Возвращаясь от Тасико на корабль, мыслями Сострадательное Око обратился к Раулю – бразильцу, пожелавшему остаться на «Робоколе». Ночью, убедившись, что Дима спит, капитан пошел разговаривать с Раулем.

Рауль

У него была подруга. Давно. С ней он жил в Сан-Паулу больше пяти лет, но она все никак не решалась согласиться на брак. Элизия, так ее звали, ставила Раулю трудную задачу: он должен был стать чуть более веселым и расслабленным; его теперешний взгляд на жизнь казался ей слишком радикальным.

Элизия же, напротив, была чересчур легкомысленной, и Рауль желал воспитать в ней здравый смысл и умение ценить заработанное, не пускаться в траты и распоряжаться временем с пользой. Однако молодой человек стал замечать, что проигрывает, что бесшабашный стиль жизни подруги дарит ей больше счастья, чем его выверенные шаги и взвешенные решения. От этого он грустил чем дальше, тем больше. Но что бы он ни предпринимал, стать таким, как его милая, у него не получалось.

Выпить, забыться – это да, но потом следовали укоры совести, щемящее чувство зря потраченного времени и неполноценного бытия. Хранила его только любовь к Элизии. Девушка же не хотела мужа, который будет всю жизнь брюзжать, казнить себя и ее за несоответствие каким-то стандартам.

– Займись чем-то веселым! Есть спорт, есть студия рисования, гитара, хор – что угодно. Всегда лучше делать, чем не делать…

– Что ты сама такого делаешь? – возражал Рауль. – Один только маникюр. Сколько уходит времени – час, полтора, это чудовищно долго! Я бы мог прочитать «Популярную механику» от корки до корки.

– Маникюр, солнце мое, это искусство! Попробуй сам, ну, на самом деле, попробуй…

Рауль отмахивался и с головой уходил в чтение. Однажды Элизия пообщалась со своей маман, и та сообщила, что времени и вправду истрачено много, а толку от взаимоотношений с Раулем никакого. Надо что-то решать, а то дочка «век в девках будет ходить».

– Нам надо расстаться, – тем же вечером заявила Элизия, следуя инструкции, – ненадолго… Полгода. Только ты не читай книжки, а посмотри, чем можно заняться увлекательным. Нам что-то надо делать с твоим упорством, а может с моим легкомыслием. Поскольку себя я точно не изменю, то последний шаг за тобой, солнце мое!

– И что же мне делать? – сетовал молодой человек, но получил ответ, что должен знать об этом лучше, раз прочел столько книг.