Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
385 печ. страниц
2020 год
18+
7

Улетающий Барыкин

Надежда – это тоненькая нить, которая соединяет нас с сегодняшним днем.

На душе у Владимира Барыкина было пусто, все выгорело, и осталась черная плешь, которой уже все равно – взойдет на ней трава или нет.

Он посидел немного, слушая печальную рок-балладу, исполняемую группой «Метафоры». Мир был далеко от него, он уже не принадлежал этому миру, как не принадлежит небу его почти постоянная и неотъемлемая часть – облака.

Жизнь не удалась, и в этом надо было признаться самому себе. Если жизнь не удается, то ответ всегда держишь перед самим собой. Другим до этого нет дела.

 
Долог путь и печален был,
 

выводил певец.

Барыкин вышел на балкон, закурил сигарету.

Ему было двадцать шесть лет, и он в этой жизни был поэтом. Неудачливым поэтом.

Впрочем, любая поэзия бессмысленна – она касается только тебя самого. Только тебя самого.

Да черт с ней, с поэзией! Если говорить откровенно, то жизнь вообще не удалась. Барыкин был ненужным жильцом на планете Земля, тем лишним человеком, про которого продолбила ему в детстве плешь очкастая и осадистая, как купчиха из пьес Островского, учительница литературы. Печорин, блин, сегодняшнего дня.

Земля казалась близкой. Прыгать с балкона казалось глупым и бессмысленным. Все равно останешься в живых, тебя увезет завывающая «скорая помощь», и хорошо если ты встанешь на ноги, гораздо печальнее, если ты на всю жизнь останешься неподвижным калекой. Тогда ты будешь зависеть от других и не сможешь повторить попытку.

Жизнь оказалась бессмысленной.

В ней было бессмысленно все – от рождения до последнего шага, к которому Барыкин был готов.

 
Я стою на краю земли
И смотрю, как плывут облака,
 

пел певец.

Барыкин бросил окурок вниз и смотрел, как он, планируя на ветру, медленно уплывает к земле.

На скамейке двое парней пили водку. Они сидели, оседлав скамейку, и между ними поблескивала бутылка и белели пластиковые стаканчики.

Надежда – это тоненькая нить, соединяющая нас с сегодняшним днем.

Владимир вернулся в комнату, выключил магнитофон, собрался с духом, потом взял с тарелки приготовленный шприц и привычно, хотя и с некоторым трудом, нашел вену на левой руке. Поршень медленно погнал сладкую отраву в кровь, кровь жадно принимала эту отраву, еще не зная, что ее больше чем обычно. Намного больше.

Владимир бросил шприц на стол, шприц покатился, оставляя за собой дорожку капелек.

Чуть ниже предплечья саднило.

А Барыкин почувствовал спокойствие, он улыбнулся надвигающемуся небытию, он радовался ему, как радуется ребенок купленной родителями игрушке. Ему было хорошо, и это было главным.

Он закрыл глаза и начал медленно подниматься над землей. Он поднимался все выше и выше, раздвигая руками облака, пока сквозь тонкую пелену воздуха не стали проступать звезды. Звезд было много, они свивались в драгоценные спирали, искрились, подмигивали, гасли и вспыхивали вновь, они толпились, разглядывая поднимающегося к ним Барыкина.

«Жизнь – дерьмо», – подумал Барыкин.

И посмотрел вниз.

Под ним, медленно скрипя на своей расшатанной за тысячелетия оси, вращалась Земля. Она была похожа на круглый мяч, сшитый из разноцветных неровных по размерам кусков кожи. Земля была в голубых венах рек и синих кляксах озер, ее горы бугристо выступали над поверхностью «мяса», а в ложбинах между ними нежно зеленели леса, желтели пустыни и бело светились «тела» крупных городов.

Барыкин помахал остающимся рукой и почувствовал себя на перроне аэровокзала. Сколько раз он улетал на время, на этот раз он улетал навсегда.

 
Наши губы в крови
Диких земляничных полян,
 

неслышно пел певец.

 
Под тяжестью муравья
Качнется стебель травы…
 

Когда его нашли, Барыкин лежал на старом продавленном диване и, насмешливо улыбаясь, смотрел в потолок. Ему было хорошо, как никогда не бывает живому человеку.

После осмотра санитары вынесли его из квартиры. Один из санитаров клялся и божился, что слышал в это время странную песенку – наверное, у соседей работал телевизор или магнитофон.

 
Наши губы нежней
Весенней ивовой коры,
 

под тихие аккорды выводил певец.

 
А смысл живет не в словах,
Он спит в глубинах души.
 

Жизнь – дерьмо, потому что, взрослея, дерьмом становимся мы сами. Рождаясь, мы кометами врываемся в мир, обещая ему счастье и беспокойство, уходя, оставляем тоску одиночества, груз сброшенных с себя проблем, высыхающую дорожку маслянистых капель на столе, никому не нужные стихи в глубинах этого стола и оборванную нитку, которая соединяла нас с сегодняшним днем.

Три дороги в один конец

Водка, конечно, была, но ее пили так, в силу привычки – раз уж собрались теплой компанией, как же без пяти капель на каждый зубок?

– Преподаватель по немецкому – такая сука, – пожаловался Вовчик. – Третий раз к ней хожу. Нет, ну ты глянь, какая мымра! Назови цену, тебе отбашляют. И тебе нормально, и бедному студенту хорошо!

– А у нас все путем, – сказал Сашка, разливая водку по пластиковым стаканчикам. – Идешь на экзамен, суешь двадцать баксов в зачетку и можешь вообще молчать, все равно госоценка тебе обеспечена.

– Ты че! – Вовчик по праву хозяина комнаты сделал глоток, поморщился, запил соком. – Она у нас правильная. Вам, говорит, в жизнь вступать, вы, говорит, к ней должны подготовленными подойти. Настоящими специалистами! А на хрен художнику-дизайнеру немецкий язык? Я бы понял, если английский!

– У Зотика с третьего курса гепатит обнаружили, – сказал до того молчавший Зема. – Он вроде кровь пошел сдавать, а его завернули.

– Кровь-то на фига? – удивился Вовчик.

– Денег на дозу не было, – объяснил Зема.

– Так это ему на набережную надо было идти, – хмыкнул Сашка. – Там девочки с цепочками и сережками гуляют. Или хату какую-нибудь подломить. Ну, будем!

Выпили, серьезно уставились друг на друга.

– Ну, – Вовчик повернулся к Сашке. – Принес?

Тот молча положил на блюдечко несколько полиэтиленовых пакетиков.

– Новая дурь, – сказал он. – Мне все про нее объяснили. Пацаны уже пробовали. Ложку давай. И таблетку сухого спирта неси!

– На фига? – Вовчик возбужденно зашевелился. – У меня на кухне все оборудовано.

Если ты все делаешь не первый раз, если умеешь, то дозу приготовить несложно. Сложнее поймать вену, чтобы темный сладкий раствор вошел в кровь и сделал окружающую действительность безмятежно-счастливой. И не надо на одноразовых шприцах экономить. А то будет у тебя, как у Зотика. С гепатитом, говорят, жить можно – вылечиться нельзя.

Вернулись в комнату, сели на диван. Пить не хотелось. Блажь пошла, вообще ничего не хотелось делать. Неизъяснимая легкость пришла в их тела. Стало тепло. Двигаться не хотелось, они наслаждались покоем, внезапно пришедшим чувством безопасности и уверенности в себе.

С кухни остро несло ацетоном.

– Слышь, братаны, – со счастливой улыбкой сказал Сашка. – Тут один появился, какой-то «Зеленый дракон» толкает. Говорят, забойная штучка!

– Амитал, – авторитетно сказал Зема. Кому как не будущему химику знать настоящие названия!

– Ами… – сказал Сашка и засмеялся.

Его поддержали.

– Расту, – сказал Сашка. – Расту!

– Ты не растешь, – объективно отметил Вовчик. – Ты пухнешь!

И в самом деле, Сашка медленно круглел, словно его что-то распирало изнутри, лицо стало пухлым, руки превратились в подобие длинных воздушных шариков, наполненных газом, Сашку начало приподнимать над диваном, и к его ноге привязали веревочку – чтобы не улетел. Но Сашка и не собирался улетать, он собирался пухнуть дальше. Он болтался на веревочке, ухмыляясь круглым щекастым лицом, и весь был похож на воздушный шарик, который смеха ради обрядили в джинсы и батник.

– Расту! – счастливо сказал Сашка и лопнул, оставив после себя какие-то ошметки.

Вовчик и Зема посидели немного.

– Нехорошо получилось, – сказал Зема. – Сашка пропал. Сидел, сидел. И пропал. Вовчик, ты не знаешь, куда он пошел?

– Откуда? – возразил Вовчик. – У него свой путь, а у меня – свой. Путь самурая.

– Надо его поискать, – озабоченно сказал Зема и заглянул под диван, выкатывая оттуда пыльный шприц. – Здесь его нет… А на балконе?

На балконе Сашки тоже не было. Зато там были небо и звезды. Луна висела рядом, ее можно было потрогать рукой – все-таки квартира была на шестнадцатом этаже.

Играл магнитофон.

 
До свидания, малыш,
Я упал, а ты летишь.
Ну так, значит, улетай —
В рай! —
 

пел певец.

Зема сел на перила и повернулся к Вовчику.

– Как-то нехорошо получилось, – озабоченно сказал он. – Сашку надо найти. Он адрес знает того мужика, который этим самым «чертом» торгует!

– Амиталом, – с чувством превосходства поправил Вовчик.

– Так я полетел? – Зема взмахнул руками и исчез в темноте.

Вовчик посидел немного, без особого интереса выпил водки. Друзья называется! Укололись – и по своим делам. Вовчик в таких ситуациях любил пообщаться, пофилософствовать, и одиночество ему было совсем не в масть. Он выпил еще, встал и выдвинул из угла мольберт на подставке. Он рисовал картину, она называлась «Визит портрета Дориана Грея в Третьяковскую галерею». Некоторое время он любовно рассматривал ее, потом понял, что в картине чего-то не хватает. Он сел за опустевший столик, задумчиво разглядывая свою работу. На картине не хватало красных тонов. Теперь он понимал это отчетливо.

Красная краска у него закончилась, но это было легко исправить.

Вовчик выпил еще, потом встал, прошел на кухню и порылся в столе. Нож был на месте.

– Как повяжешь галстук, береги его, – декламировал Вовчик, усаживаясь на край ванной. – Он ведь с нашим знаменем цвета одного…

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
261 000 книг
и 50 000 аудиокниг
7