– Я обманул вас, – тихо произнёс Патрик, словно каждое слово давалось ему с болью. – Когда говорил, что Артур отказывался со мной говорить и не отвечал на звонки… это была ложь. Он звонил. Просил приехать. Голос дрожал, я помню – в нём было что-то детское, отчаянное. Я обещал, но не приезжал. Потом просто не поднимал трубку, а когда он стал особенно настойчивым – отключил телефон. Я не знаю, что на меня нашло в тот момент, почему я так поступил… Наверное, я тайно хотел, чтобы он страдал. Всё, что с ним происходило – преданность профессии и вере, всеобщее признание, любовь этой девушки – я видел и ощущал это, и зависть медленно съедала меня изнутри. Я был его другом и соратником, но всегда оставался позади, всегда в тени его славы и регалий. За годы всё это накопилось, слилось в комок зависти и злобы, и когда мой друг отчаянно нуждался в моей помощи, я отвернулся.

Патрик втянул воздух, ощущая, как прошлое обрушивается на него, плотным, давящим потоком.

– Я позвонил где-то через неделю – Артур не ответил. Когда я пришёл к нему домой, нашёл друга в мастерской: он висел на деревянной виселице, которую сам смастерил – аккуратно, добротно; видно было, что работа не на скорую руку. Артур, в полном отчаянии, пытался встретиться и поговорить со мной, и одновременно готовил для себя смертельную конструкцию. Судя по всему, он пролежал там несколько дней: тело начинало разлагаться, запах стоял невыносимый, воздух был густым и липким, словно сама смерть застыла в помещении. Я стоял и смотрел на него – и в одно мгновение всё понял. Понял до последней мерзкой мелочи.

Он замолк, и только редкие вздохи журналиста нарушали тишину.

– Я молился, ночи напролёт, – прошептал Патрик. – Но ни одна молитва не принесла облегчения. Вина не уходит, если корни её в самом сердце.

– Вы… чудовище, – прохрипел журналист, с трудом приподнимая голову. – Как такой человек может быть священником?!

Патрик посмотрел на него долгим, бездонным взглядом – в нём не было ни злобы, ни сожаления, только уставшее принятие.

– Возможно, именно поэтому, – тихо ответил он. – Только чудовище по-настоящему знает, что такое покаяние.

– Я никогда не стремился посвятить свою жизнь служению церкви, – тихо произнёс Патрик, устало опуская взгляд. – Мне всегда претили скучные проповеди и бесконечные нравоучения. Я хотел жить обычной жизнью – с женщинами, весельем, шумом, вином… В какой-то момент я даже думал оставить службу, но смерть моего друга перевернула всё.

Он замолчал, будто вновь переживая тот день, потом заговорил медленнее, отрывисто:

– Это была моя первая служба после смерти Артура. Я был разбит, но обязан был провести её достойно. После службы ко мне подошла молодая женщина – прихожанка, скромная, с уставшими глазами. Она попросила исповеди. Рассказала, что у неё двое детей, но жить ей осталось не больше месяца: врачи вынесли приговор. Она слышала, что когда-то в этой церкви служил священник, чудесным образом исцелившийся, и пришла в надежде, что он поможет и ей.

Патрик провёл рукой по лицу, словно отгоняя воспоминание.

– Я не стал рассказывать ей о трагической судьбе Артура. Просто пытался успокоить. Сказал, чтобы верила в лучшее, чтобы шла домой к детям. И, прощаясь, приобнял её – просто, по-человечески. Мне хотелось хоть как-то помочь этой женщине.

Он вздохнул.

– А когда она ушла, я почувствовал, что что-то не так. Сначала лёгкое головокружение… потом кровь из носа. Ручьём. Голова будто раскалывалась. Я потерял сознание прямо у алтаря. Очнувшись, понял, что едва держусь на ногах. Вытер кровь, накинул пальто и пошёл домой.

Патрик чуть усмехнулся, но в его усмешке не было радости:

– В переулке на меня напал грабитель. Пьяный, грязный, с ножом в руке. Требовал кошелёк. Я помню запах – перегар и тление, резкий и удушающий, словно сам воздух наполнялся угрозой. Он шарил по моим карманам, а я, собрав последние силы, схватил его за руку… и вдруг – будто что-то перелилось из меня в него. Я почувствовал странное облегчение. Боль ушла. Сознание прояснилось. А он… он рухнул на землю, корчась в муках.

Журналист слушал, широко раскрыв глаза. Патрик продолжил, глядя в никуда:

– Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни жалости, ни страха. Только понимание: я владею чем-то, что не принадлежит людям. Даром. Или проклятием. Именно я, не Артур, исцелил его тогда, в приюте. Просто не осознавал этого. Я забрал его болезнь и передал другому.

Патрик сделал паузу, будто пробуя слова на вкус.

– Мне нужно было решить, как поступить с этим… даром. И я выбрал помогать. Хотя «помогать» – понятие растяжимое. Я научился чувствовать людей – их намерения, мысли, тьму внутри. Я чувствую, кто пришёл с добром, а кто с ядом в сердце. Могу передать энергию – исцеляющую или разрушительную. Всё зависит от моего состояния.

Он провёл рукой по груди, словно ощущая что-то внутри.

– Я могу забирать болезни, впитывать их в себя. Но если не передам их другому – умру. Болезнь развивается во мне медленнее, я научился сдерживать её. Я спасал хороших людей, отдавая недуг тем, кто этого заслуживал. Преступникам, которых исповедовал перед казнью. Иногда – тем, кто приходил ко мне с фальшивыми молитвами и злом в душе.

Журналист с трудом поднялся, лицо его побледнело.

– Вы… вы взяли на себя роль Бога! – выкрикнул он. – Кто позволил вам решать, кто достоин жить, а кто должен умереть?!

Патрик устало улыбнулся.

– Я просто воспользовался тем, что мне дано. И не ради выгоды, не ради славы. Этот мир несправедлив, и своими действиями я пытался хоть немного исправить его, уравновесить зло, – голос его стал тише, но в нём звучала сталь. – А ведь многие на моём месте сделали бы куда хуже.

– Это негуманно! – выкрикнул журналист, дрожа.

– Успокойтесь, – Патрик поднял ладонь. – Мне странно слышать слова о гуманности именно от вас.

Он достал из внутреннего кармана сложенную утреннюю газету, развернул и поднёс ближе к лицу журналиста. На первой полосе чёрным шрифтом кричал заголовок: «Убийца на свободе». Под ним – фотография молодого человека, лежащего сейчас на церковном полу.

– Узнаёте? – спросил Патрик холодно. – Конечно узнаёте. Вам ведь наплевать, что пишут. Скандальный журналист, разоблачитель, король грязных сенсаций. Вы нажились на чужих страданиях. Вам нравится растаптывать людей. И сюда вы пришли ради очередной статьи.

Он слегка склонил голову, взгляд стал пронзительным.

– Хотя вы пытались казаться дружелюбным, я сразу ощутил присутствие зла, заметил эту маску на вашем лице, а за ней – черноту порока. Внутреннее чутьё подсказывало мне довести дело до конца. Я пытался вспомнить, где встречал вас раньше, и, когда пошёл за вином, на своём столе обнаружил утреннюю газету с вашим фото. – Напиться и сбить беременную женщину! Она до сих пор в реанимации, потеряла ребёнка, а ваши деньги и связи купили вам свободу от наказания.

Патрик наклонился к молодому человеку, его голос обрел холодную тяжесть:

– И вы ещё смеете говорить мне о гуманности?..

Журналист попытался вскочить, но ноги подкосились.

– Я ещё доберусь до тебя! – прохрипел он и метнулся вперёд.

– Ну-ну, полегче, дружок, – Патрик перехватил его руку. Журналист вскрикнул, тело его выгнулось от боли.

– Я могу сделать так, что боль уйдёт… или станет невыносимой, – прошептал Патрик, и на лице его появилась усталая усмешка. – Всё зависит от твоего поведения.

Он поднял голову, всматриваясь в полумрак, освещённый колеблющимся огнём свечей.

– Странная штука – жизнь, – сказал Патрик, голос его стал тихим, почти шёпотом, будто он говорил не собеседнику, а кому то невидимому. – Я был готов уйти из неё тихо, оставить свой недуг при себе, не передавая никому. Думал, это станет моим последним искуплением, моим молчаливым ответом на всё.

Он на мгновение замолчал, встретившись взглядом с журналистом.

– И вдруг появился ты. Не знаю, случайно ли… Может, тебя послали свыше – как знак, как напоминание, что там, наверху, ещё не поставили точку. Что мне пока не время уходить. Что ещё осталась моя часть пути, которую нужно пройти. Думаю, тебе понравилась моя исповедь: занятная, поучительная… и главное – настоящая.

Он засмеялся – глухо, страшно. Смех покатился по каменным стенам, отражаясь эхом, будто кто-то другой, невидимый, смеялся вместе с ним.

Журналист вжался в холодный пол, а из его глаз смотрел не человек – один лишь ужас.

8

Патрик потрепал овчарку по голове и задумчиво произнёс:

– Пожалуй, я не стану тебя убивать.

Лицо журналиста на мгновение озарилось надеждой – короткой и хрупкой, как пламя свечи.

– Нет, не стану, – продолжил Патрик, и в его голосе скользнуло что-то тёплое и страшное одновременно. – У меня есть более интересная идея. Видишь Джека? – он ещё раз мягко погладил пса, и тот радостно завилял хвостом. – Ты, наверное, удивлён, что он жив до сих пор – собаки столько не живут. Отец подарил мне не овчарку, а чёрного спаниеля. Когда меня забрали в приют, монахи-воспитатели разрешили оставить пса. Они вели натуральное хозяйство и считали, что общение с животными помогает детям развивать чувство ответственности и доброту к ближнему. У нас было несколько собак, кошек и другой домашней живности.

– Каждый раз, когда у меня появлялась свободная минутка, – продолжал Патрик, – я навещал Джека и играл с ним. Один из воспитателей даже научил меня, как дрессировать пса, и я потратил много времени на тренировки. Джек вырос умным и добрым – настоящим другом, который всегда рядом.

Потом наступило время – и для собак оно тоже приходит. Джек лежал на земле, с трудом мог поднять голову. Я только недавно потерял Артура. Мне было больно от мысли, что потеря второго друга сломает меня. Я уже знал о своём даре – знал, что могу брать и отдавать болезни, но как помочь животному против старости, понять не мог.

Он прижался ко лбу собаки, и в его голосе прозвучала какая-то детская жалость:

Я сидел на траве и гладил Джека, когда вдруг раздался громкий, пронзительный лай. Сердце сжалось – я обернулся и увидел, как на меня мчится огромная овчарка, шерсть которой развевалась в воздухе, а глаза горели агрессией. Я инстинктивно выставил руку – готовый к удару зубов.

В тот момент, когда всё казалось решённым и боль уже должна была настичь меня, собака внезапно притормозила, прыгнула прямо ко мне и обрушила на лицо бурю радостного лизания. Я отшатнулся, смех и испуг смешались в горле.

И тут старина Джек, обычно тихий и покладистый, внезапно оскалил зубы, рыкнул и попытался меня укусить.

Патрик улыбнулся, но в улыбке не было радости.

– Теперь вы понимаете, какие у меня планы? – произнёс он. – — Я уже опробовал этот трюк несколько раз… правда, только на собаке. Но почему бы не попробовать и на себе? Хуже точно не будет.

Журналист сжался ещё сильнее, наблюдая, как рука связенника медленно тянется к нему. Он инстинктивно вжался в пол, прищурился, не в силах сопротивляться, и в тот момент, когда пальцы священника коснулись его, мир вокруг словно закружился и перевернулся несколько раз.

В следующую секунду он увидел своё тело на каменном полу – неподвижное, в позе полной покорности. Глаза с трудом сфокусировались на руках: дряхлые, с выступающими жилками, кожа казалась чужой, словно наложенной на чужую плоть. Собака тихо зарычала и отступила, будто поняв, что происходящее выходит за рамки привычного.

И вдруг его тело, лежащее на холодном камне, едва дрогнуло – потом начало медленно шевелиться. Пёс, будто радуясь возвращению хозяина, подпрыгнул и подбежал к нему.

Он стоял, растерянно наблюдая, как тело, которое уже не принадлежало ему, поднялось, стряхнуло пыль с дорогого костюма и, словно в забытом сне, улыбнулось. Взгляд, усталый и молодой одновременно, смотрел прямо на него – белоснежная улыбка на лице, тёмные глаза, которые он привык видеть каждый день в зеркале, но они были чужими. Это был взгляд не его, а чужой, а тело – пленник другой души.

Внутри зазвучало пустое эхо собственного голоса, а мир вокруг сжался до ощущения чуждой, холодной плотности. Он едва узнавал себя и одновременно не мог оторвать взгляд от этого нового, знакомо-незнакомого отражения.

Внезапно он почувтвовал как невыносимая боль пронзает его новое, старческое тело. Оно казалось чуждым и непривычным, но боль была реальной. Не в силах справиться с ней, он медленно опустился на холодный пол, сжимая руки, будто пытаясь удержать остатки своей прежней сущности.

– Надо же, – пробормотало отражение, наблюдая за конвульсиями старика, – как всё легко получилось. Я даже не думал, что будет так просто. Чувствую себя заново рожденным.

Джек запрыгал вокруг, лая и виляя хвостом, приветствуя хозяина.

Журналист – тело которого теперь полностью находилось под контролем Патрика – поднял газету и взглянул на крупную фотографию на первой полосе. Усмехнулся, будто сам себе удивляясь:

– Хм… Сет Джордан, – проговорил он, и новое имя катилось по губам легко, свободно, почти непринуждённо. – Ладно, Сет.

Он достал диктофон, с лёгкой грустью задержав взгляд на своём прежнем теле, и нажал кнопку удаления.

– Кому вообще интересны бредни этого умирающего старика, ведь правда, Патрик? – сказал он вслух, бегло окидывая взглядом храм. – Я вижу, ты хочешь что-то возразить, но не можешь, так что, пожалуй, оставь это при себе.

Диктофон молча проглотил запись; звук стирания прозвучал для него как приговор.

Прежнее тело Патрика корчилось в судорожной боли, постепенно стихая. Дыхание стало редким, ровным, почти туманно-мёртвым.

Новый обладатель жизни – тот, кто прежде был журналистом – ещё раз обвел взглядом алтарь, распятие и лежащего еле дышащего старика, всё ещё цепляющегося за жизнь. Взгляд упал на утреннюю газету с его фотографией в новой внешности. В голове бывшего священника промелькнула мысль: если действительно дан второй шанс, его нужно использовать по-настоящему.

В этот момент ветер приоткрыл дверь в храме, свечи слегка колыхнулись, пёс, находившийся рядом, радостно завилял хвостом. Новый хозяин тела слегка потрепал его по спине и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Он шёл спокойно, словно окутанный мягким светом обновлённой жизни, а воздух вокруг будто шептал новые возможности. За спиной разливалось лёгкое эхо шагов по каменной плитке, которое сливалось с едва уловимым шёпотом свечей и дыханием храма. Кажется, само пространство признавало его новую сущность, мягко подталкивая к неизведанному пути, который теперь принадлежал только ему.

Патрик – теперь уже безмолвный и неподвижный – ещё раз посмотрел на распятие. В его глазах застыло что-то непостижимое: смирение или последнее осознание собственной обречённости. Джек подошёл тихо, опустил голову и нежно лизнул его руку, словно прощаясь не только с хозяином, но и с прошлой жизнью, с тем человеком, которым он когда-то был.

Новый Сет Джордан вышел из церкви в ночной воздух, пропитанный прохладой и влажностью. Сделав несколько шагов, он оглянулся на миг – словно проверяя, всё ли осталось на месте. Затем расправил воротник и неспешно направился прочь, а Джек шагал рядом, подставив голову под руку хозяина и радостно виляя хвостом.

Под сводами остались тонкий след вина на полу, перевёрнутый кубок, запах свечей и лежавшее, наконец, затихшее тело старого священника. Сквозь полумрак ввысь тянулся дым свечей, медленно растворяясь в куполе, словно душа, покидающая тело, не ведая, куда идти.