– Артур рассказал, что беседовал с одной прихожанкой. Молодой женщиной, красивой… и очень одинокой. Он возжелал её – так сильно, что, закончив разговор, едва не потерял рассудок. И, не в силах справиться с желанием, уединился и предался греху.

Журналист приподнял бровь, но не перебивал.

– Он был в ужасе от содеянного, – продолжал Патрик. – Боялся Божьего гнева, страдал, почти плакал, спрашивал, как жить дальше. А я… я был поражён его чистотой. Для него это было преступлением против небес, а для меня – естественное проявление человеческой природы. Я подумал тогда: сколько же нужно силы, чтобы всю жизнь подавлять в себе плоть.

Патрик взглянул на журналиста, в уголках его губ мелькнула тень усмешки.

– Очень любопытно, святой отец, – заметил тот. – С какой лёгкостью вы нарушаете тайну исповеди. Но, видимо, вы хотите сказать, что не осудили Артура за этот грех, а скорее удивились его… невинности?

Патрик тихо рассмеялся, без радости.

– Вы полагаете, что священник не имеет права быть мужчиной? Что плоть ему чужда? – он чуть склонил голову. – Я так не думаю. Иногда, чтобы остаться целым, нужно дать слабости выход.

Он выдержал паузу и сказал почти шёпотом:

– Я тоже искушался. Часто. Иногда покупал любовь. И да, не смотрите так строго – когда кровь кипит, а глаза юных прихожанок сияют, читать проповедь становится почти невозможно. Приходилось снимать напряжение… за пределами храма. Зато на службах я был спокоен и собран, словно ничего не было.

Журналист присвистнул:

– Святой отец, боюсь, слово «святой» в вашем случае требует очень большой скидки. Ваш благочестивый вид – обманчив.

– Кто без греха в этом огромном, порочном мире, мой друг? – Патрик улыбнулся, но в его голосе звучала усталость. – Позвольте, я закончу.

Он снова замолчал, подбирая слова:

– После исповеди я не признался Артуру, что сам давно переступаю черту. Не стал советовать, не стал оправдывать. Возможно, я просто боялся разрушить его веру. А может… хотел сохранить в нём то, чего уже не было во мне самом. Я сказал, что Бог прощает искреннее раскаяние. Он поблагодарил меня и ушёл молиться.

Патрик тяжело выдохнул.

– А я всю ночь не мог уснуть. Меня терзала любопытная мысль – увидеть ту женщину, что заставила святого усомниться в собственном целомудрии.

5

Патрик медленно поднялся, осторожно вздохнул – и вдруг понял, что боль ушла. Где-то в глубине тела будто разлилось странное тепло. Болезнь, казалось, отступила.

– Кстати, у меня есть отличное красное вино, – оживлённо сказал он, чуть улыбнувшись. – Хотите выпить немного?

Журналист пожал плечами, стараясь сохранить лёгкость тона:

– Почему бы и нет? Бокал вина в компании священника не повредит, особенно если этот священник рассказывает такие истории.

– Сидите, сидите, я сам принесу, – махнул рукой Патрик и скрылся в глубине храма.

Через некоторое время он вернулся, держа в руках два старых металлических кубка, потемневших от времени. Разлил густое вино, тёмное, почти как кровь. Протянул один журналисту.

– Попробуйте, – сказал он.

Журналист сделал глоток, покатал вино на языке и одобрительно кивнул:

– Великолепно. С нетерпением жду продолжение вашей истории.

– Что ж, – Патрик чуть улыбнулся. – Итак. Мне не давала покоя мысль о той девушке, что так взволновала моего друга.

Он сел напротив, чуть пригубил вино, потом продолжил:

– И вот однажды Артур врывается ко мне в келью – я как раз готовился к службе, – и почти шепчет, захлёбываясь словами:

«Она здесь, Патрик… она там!»

Он был взволнован, лицо пылало. Я велел ему несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы прийти в себя. Потом мы вышли вместе.

У алтаря стояла она – красивая до такой степени, что взгляд невольно задерживался на каждом изгибе её тела и лица. Её присутствие одновременно манило и тревожило, словно невидимая сила проверяла границы моей выдержки. Улыбка была лёгкой, почти невинной, но взгляд – живой, дерзкий, с тихим вызовом. Каждое движение, каждая деталь облика казались продуманными до последней линии, и сердце невольно ускоряло ритм. Даже я, человек с опытом, почувствовал, как внутренний контроль соскальзывает, уступая место странной смеси восхищения и опасного притяжения.

– Перед такой трудно устоять, – улыбнулся Патрик. – Пожалуй, и я сам не против был бы согрешить с ней. И не один раз, – добавил он, пристально глядя на журналиста.

Журналист, к удивлению, не смутился – наоборот, усмехнулся и сделал ещё глоток вина.

– Да, – продолжил Патрик, – она была чертовски хороша. Всё в ней было… как нарочно создано, чтобы ломать святых. Фигура, походка, запах – всё будто соткано из греха. По мере того как Артур говорил с ней, я видел, как его лицо краснеет, а руки дрожат. Я завидовал. Завидовал страшно. Хотел быть на его месте, вдыхать аромат её волос, касаться кожи. Желание овладеть ею было сильнее здравого смысла.

– Святой отец, – журналист слегка прищурился, – не кажется ли вам, что дьявол сам явился к вам в обличье этой женщины, чтобы окончательно разрушить вашу веру?

– Может быть, – усмехнулся Патрик. – Но в тот момент мне было всё равно. Хоть сам Сатана – я бы не отступил. Эту женщину я хотел, как никого прежде.

Он осушил кубок до дна, шумно втянул воздух и довольно бодро поднялся. Схватил бутылку со скамьи, наполнил кубок и усмехнулся – коротко, с хитринкой, как человек, который знает больше, чем говорит.

– Мой дорогой Артур, – сказал он, – всё-таки сумел согрешить несколько раз с этой девушкой. Я узнал об этом случайно, но, признаюсь, не удивился. Скорее – восхитился. Он оказался хитрее, чем я думал. В нём появилась уверенность, лёгкость. Он светился. Был словно другой человек. Хотите ещё вина?

– Нет, спасибо, – покачал головой журналист. – Лучше скажите, как вы об этом узнали?

Патрик хмыкнул:

– О, всё раскрылось в лучших традициях дешёвой мелодрамы.

Он поставил бутылку обратно на скамью и задумчиво покрутил кубок с вином, слегка опустив взгляд. Через мгновение он перевёл взгляд на журналиста.

– Представьте: воскресная служба, полный храм, прихожане молятся. И вдруг двери распахиваются – входит та самая девица. Лицо ясно и выразительно, глаза полны дерзости, в руке – тест на беременность. Она подходит прямо к Артуру и громко, на весь храм, заявляет, что беременна от него.

Журналист широко раскрыл глаза.

– Да, – кивнул Патрик, – представляете, что началось? Вздохи, ахи, крики. Люди вставали и уходили, крестились, а кто-то просто стоял с широко раскрытыми ртами. Всё рушилось на глазах. А я… – он тихо рассмеялся, – а я радовался. Смотрел на Артура, потерявшего дар речи, и радовался. Потому что он наконец стал человеком. Потому что в нём жила страсть. Потому что он перестал быть идолом и снова стал живым. Наконец-то он понял, что смысл жизни – не только проповеди и правила, но и то, что за каждым поступком скрывается свой маленький человеческий хаос.

– Но почему она сделала это? – спросил журналист. – Разве не понимала, что разрушит его карьеру и жизнь?

– Понимала, – ответил Патрик. – Но вы недооцениваете отчаявшуюся женщину. Она знала, что Артур решил расстаться с ней, говорил, что не может жить во грехе, но и жениться не вправе. А она решила иначе. Когда узнала, что беременна, то просто не оставила ему выбора. Хотела заставить его быть рядом, во что бы то ни стало.

Он налил себе ещё немного вина, сделал глоток.

– Скандал был огромный. Артур потерял всё: сан, уважение, привычную жизнь. Он покинул храм, и те, кто ещё вчера называл его святым, отворачивались, словно его никогда и не существовало. Люди, которым он доверялся, перестали звонить, перестали здороваться, а его собственные мысли стали тяжёлыми и пустыми. В этом мире нет справедливости. Сначала тебя обожают, все благоволят к тебе, но стоит человеку перестать соответствовать законам и порядкам, которые навязывает общество, – и он мгновенно становится изгоем. При этом он ничего ужасного не совершил, всего лишь пытался быть счастливым, поддавшись естественным человеческим потребностям.

Патрик вздохнул и, глядя в глубину храма, продолжил.

– Артур стал… плотником, – Патрик усмехнулся, но в его улыбке скользнула лёгкая грусть. – Как Сын Божий, ирония судьбы.

Но жизнь его не задалась: заказов почти не было, денег хватало лишь на самое необходимое. Каждое утро он вставал и стучал молотком, будто пытаясь пробиться сквозь собственное разочарование. Я иногда навещал его, приносил продукты, помогал чем мог, наблюдая, как он молча работал, без прежнего блеска в глазах. Казалось, всё потихоньку приходит в норму, будто время залечивает раны. Но судьба решила иначе: маленькие надежды рушились одна за другой, а мир, казалось, продолжал напоминать ему о том, что прошлое не отпускает так легко.

Патрик на мгновение замолчал. Голос его стал тихим, будто выхватывал слова с трудом.

– Артура стали преследовать новые несчастья… Ребёнок родился мёртвым. У жены случился нервный срыв, её отправили в лечебницу. Артур сломался. Пил, обвинял себя, бормотал, что это кара Божья. Отказывался говорить со мной, не отвечал на звонки. Я беспокоился. Поехал к нему. И… – Патрик медленно выдохнул, взгляд устремился в сторону, словно пытаясь отвести глаза от воспоминаний. – Нашёл его повешенным. На виселице, которую он сделал своими руками.

Патрик допил вино и опустился на скамью. Рука дрогнула – кубок выскользнул из пальцев, покатился по полу, глухо звеня и теряясь под скамьями.

Тишина, наступившая после, казалась осязаемой, словно сама комната затаила дыхание. В ней отчетливо было слышно, как где-то под куполом скрипнула старая балка, как капля воска сорвалась со свечи и тихо ударилась о пол.

6

– Святой самоубийца обрёк себя на вечные муки в аду, – холодно произнёс журналист, едва скрывая торжество.

Патрик поднял глаза, и в них вдруг мелькнуло что-то такое, от чего молодому человеку стало не по себе.

– В аду или не в аду!.. – рявкнул он, опершись на скамью. – Что вы вообще знаете про ад и рай?!

Голос старого священника прозвучал неожиданно громко, с хрипотцой, будто из глубины. Эхо ударилось о своды и вернулось глухим отголоском.

Журналист пожал плечами, пытаясь сохранить спокойствие:

– Я лишь констатирую очевидное.

– Очевидное?! – Патрик зло усмехнулся. – Вы пришли к священнику и ждёте проповеди о любви к Богу? Что вы вообще хотите услышать, юноша? Исповедь, покаяние, святую ложь?

Он попытался встать, но тело не слушалось – от выпитого вина кружилась голова. Священник опустился обратно на скамью, тяжело дыша.

Журналист, напротив, словно приободрился.

– Я услышал всё, что хотел, святой отец, – в его голосе звучало злорадство. – И даже больше. Ваши откровения станут сенсацией.

Он усмехнулся, глядя прямо в глаза Патрику:

– Эталон непорочности нашего города оказался обыкновенным грешником. Знаете, такие истории читаются лучше любых проповедей. Газеты это обожают, а публика будет ликовать – она ведь любит, когда падают те, кто стоял слишком высоко.

Патрик побледнел.

– Вы… что вы несёте?..

– Кстати, вы спрашивали, почему я не записываю, – с насмешкой перебил журналист. – Всё просто: за меня работал мой маленький друг.

Он неторопливо поднялся, расправил полы пиджака и достал из внутреннего кармана диктофон. Остановив запись, он ехидно улыбнулся – слабое, еле уловимое жужжание стихло, и тишину храма вновь заполнил лишь трепет свечей, отражавшихся в металлическом корпусе устройства.

– Вот он, свидетель ваших грехов, святой отец, – прошипел журналист, помахивая прибором перед его лицом.

Патрик резко потянулся, пытаясь выхватить диктофон, но не удержал равновесия и рухнул на каменный пол. Звук удара глухо разнёсся под сводами.

– Вот видите, – продолжил журналист, глядя сверху вниз, – Всевышний уже карает вас. За распущенный язык, за лживость, за все ваши мерзости. Я знаю, вы больны. Смертельно. Вам осталось всего несколько дней. И проведёте вы их в унижении, когда все отвернутся.

Патрик, тяжело дыша, поднял голову. В глазах его стояли слёзы.

– За что вы так поступаете со мной?..

– За что? – усмехнулся журналист. – За правду, святой отец. Ваша растоптанная репутация вознесёт мою карьеру до небес. Я даже не ожидал, что смогу раздобыть такой материал. Но интуиция подсказала, что именно сегодня стоит навестить умирающего священника. И, как видите, я не ошибся.

Он присел и, наклонившись почти вплотную к лицу пожилого священника, прошептал:

– Всевышний ждёт-не дождётся вашей души на Страшном суде… если, конечно, Он вообще существует.

Молодой человек выпрямился, самодовольно усмехнулся и направился к выходу.

Всё казалось конченым.

Но едва он подошёл к дверям, как вдруг из темноты дверного проёма выступила массивная тень.

Журналист остановился. Из тени шагнула чёрная немецкая овчарка. Её шерсть блестела в лунном свете, зубы поблескивали, а низкое рычание прорезало тишину.

Он инстинктивно попятился.

– Вы спрашивали про собаку, которую мне когда-то подарил отец… – голос Патрика раздался за спиной, гулкий, уже без слабости. – Так вот, познакомьтесь. Это Джек.

Журналист резко обернулся – и замер.

Патрик стоял на ногах. Прямо. Уверенно. Взгляд твёрдый, дыхание ровное. В нём не было и следа болезни.

– Но как?.. – успел только выдохнуть журналист.

Но ответ утонул в кашле. Резкая боль пронзила грудь, будто сердце сжали в тисках. Он зашатался, упал на колени, пытаясь вдохнуть, но воздух не входил в лёгкие.

– Удивительно, правда? – Патрик подошёл ближе, присел рядом. Его голос был тих, почти ласков. – Вы думали, что я при смерти. Но, как видите, я абсолютно здоров. Совершенно.

Он наклонился к уху журналиста и прошептал:

– А вот вы… —

Собака приблизилась, встала рядом.

Журналист судорожно хватал воздух, глаза его стекленели.

– Хороший мальчик, – сказал Патрик, поглаживая Джека по голове. – Да, это тот самый пёс. И, представьте, он всё ещё жив.

Он улыбнулся – устало, спокойно.

– Но не спешите удивляться. Самое интересное… – он поднял взгляд, в котором сверкнул неестественный блеск, – впереди.

7

Патрик опустился на пол рядом с молодым человеком, который лежал, судорожно хватая ртом воздух, будто из церкви внезапно исчез весь кислород. В узких витражах ещё дрожал огонь свечей, и их отражения плясали по каменным стенам, будто молчаливые свидетели происходящего.

– Накануне моего дня рождения, когда мне вот-вот должно было исполниться девять, – заговорил Патрик тихо, но голос его всё равно гулко отозвался под сводами храма, – отец, под одобрительные крики изрядно подвыпившей мачехи, избил меня так, что я едва стоял на ногах. Всё из-за пустяка – показалось им, будто я отрезал себе чуть больший кусок хлеба, чем полагалось. От боли я не мог заснуть всю ночь. Я ненавидел их. Ненавидел до дрожи, до боли в зубах. И желал одного – чтобы они исчезли. Навсегда.

Он опустил взгляд, потом снова поднял глаза – взгляд был холодным и тусклым, будто в нём погасла свеча.

– Когда отец подарил мне щенка, – продолжил он, – моя ненависть будто рассеялась. Щенок был моей первой радостью, моей отдушиной. Но потом отец вернулся, чтобы забрать его. И всё вернулось. Только сильнее. Помните, я говорил, что, отбиваясь, дотронулся до руки отца? – он сделал паузу и посмотрел на журналиста. – Уже меньше чем через десять минут он бил молотком по мёртвому телу своей жены.

Он тихо засмеялся – хрипло, неестественно, словно кашель души.

– Необычный поворот, не правда ли? Иногда желания становятся реальностью, стоит лишь пожелать их достаточно сильно.

Патрик похлопал журналиста по плечу. Тот, не в силах ответить, хрипел, хватая воздух.

– Сейчас вы лежите передо мной и не можете сказать ни слова, – мягко произнёс Патрик. – Возможно, вы не совсем адекватно воспринимаете то, что я рассказываю. Пожалуй, стоит немного облегчить ваши мучения.

Он вновь коснулся плеча молодого человека. В глазах журналиста читались растерянность и страх. Тот судорожно вдохнул, затем ещё и ещё, и наконец смог выдавить слова:

– Как… как вы заставили отца убить мачеху? Как вы его контролировали? Вы… дьявол!

Патрик усмехнулся.

– Ну что вы, какой же я дьявол. Самый обыкновенный человек – мне нужны еда, сон, немного развлечений… и я, поверьте, могу умереть, как любой другой. Более того, перед тем как вы вошли, я уже был готов умереть. Смирился. Даже воспринял это как должное, как наказание…

Он замолчал, глядя куда-то поверх головы собеседника, словно вспоминая что-то далёкое.

– Знаете, почему? – тихо продолжил он, чуть опуская взгляд. – Потому что чувство вины не отпускает меня все эти годы. Оно живёт во мне, как тень, как тяжёлый камень, который не сдвинуть. Даже сейчас не даёт покоя. Я до сих пор корю себя за смерть… за самоубийство моего единственного друга. Единственного, если не считать пса Джека.

При упоминании имени, собака приподняла голову, глухо фыркнула и слегка повиляла хвостом.

– Хороший мальчик, – сказал Патрик и на мгновение улыбнулся, почти по-человечески тепло. – Я расскажу и его историю, она заслуживает упоминания. Но, думаю, вас сейчас больше интересует другое – почему я виню себя в смерти Артура.

Он наклонился ближе, голос стал глухим, будто выговорить это было трудно:

– Всё просто. Эту семью погубили моя зависть и похоть. Я уже говорил, что возжелал ту женщину, как никакую прежде. Не душой, не сердцем – телом. Это было чувство тёмное, липкое, как грех, от которого невозможно отмыться. Когда я узнал, что Артур был с ней, меня захлестнуло что-то дикое. Гнев – убийственный, ослепляющий, смешанный с лютой завистью, от которой перехватывало дыхание. Всё внутри будто воспламенилось. Зависть разливалась по венам медленно, как яд, проникая в каждую мысль, и вскоре я уже не понимал, где кончается чувство, а где начинается грех.

Патрик посмотрел прямо в глаза журналиста – в них всё ещё метались страх и непонимание. Тот приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но священник не дал ему и слова вставить, продолжив свой рассказ.

– А ведь Артур был счастлив, понимаете? Его вера не угасла, он не винил её за то, что потерял сан. Он считал, что именно она открыла ему глаза на жизнь. Что до встречи с ней он был глух и слеп, а теперь прозрел.

Патрик выпрямился и заговорил чуть громче, чтобы молодой человек мог отчётливо его слышать.

– Но зависть одного человека способна разрушить целые миры, – тихо произнёс он. – Я приходил к ним, приносил продукты, помогал по дому, улыбался… а внутри всё кипело: ревность, ненависть, которую я не мог побороть. Тайно я желал, чтобы их счастье оборвалось, чтобы всё это кончилось. Без жалости, без сострадания – лишь холодное, жестокое удовлетворение.

Он глубоко вдохнул, словно ныряя в память.