Елена Соловьёва. О супервизии в подходе Психотерапия Взросления®

Что такое супервизия, знают все практикующие психологи и психотерапевты. Я хочу предложить мой взгляд на супервизию, который, насколько я знаю, разделяют мои единомышленники и коллеги по Школе.

Зачем?

Зеркало. Иногда большой опыт работы равен большому опыту привычных ошибок. Или, Или, как сказал К. Роджерс, «терапевт может сорок лет совершать одни и те же ошибки, называя это богатым клиническим опытом». к сожалению, большая часть ошибок незаметна тебе самому, когда ты их допускаешь в процессе работы. Это как невозможность увидеть свои уши без помощи зеркала. И не только очевидные другим погрешности в работе не заметны тебе – ведь и несомненные достижения успехи, точные до гениальности озарения могут так и остаться незамеченными, когда ты погружен в процесс. Поэтому супервизия – необходимое всем, кто практикует, мероприятие. Я думаю, что это самое мощное средство продолжающегося обучения как новичков, так и опытных коллег. Кроме того, наверное, никто так не нуждается в эмоциональной поддержке так, как мы, дорогие коллеги. Ведь давая другим поддержку и внимание в избытке, мы сами весьма часто остро нуждаемся в них.

Итак, главные потребности практикующего психотерапевта – это необходимость «зеркала», то есть конструктивной обратной связи о работе и внимания, эмоциональной поддержки.

Главные опоры супервизорского процесса в Школе – это поддерживающее участие, конструктивная обратная связь и внимание к индивидуальному запросу в супервизии.

Супервизорская группа фокусирует свое внимание на том аспекте работы коллеги, который для него в настоящий момент является особенно значимым. Это в значительной степени снижает «проективность» критики участников группы, когда особенно эмоционально выделены для присутствующих именно те ошибки в работе супервизируемого, которые характерны для критикующего. При этом стиль и манера поведения, принятые в Школе, выстраиваются нами так, чтобы каждый, доверивший себя супервизорской группе, выходил из процесса полным энергии и воодушевленный свежим взглядом на себя самого и свою работу.

Процесс. Опишу процесс очной супервизии. Решивший пройти супервизию запрашивает необходимые ему фокусы внимания. К нему выходит условный клиент из числа коллег с настоящей проблемой. Работа продолжается от 15 минут до получаса – как договоримся. Группа сопереживает как условному клиенту, так и терапевту, и первые два круга обратной связи по окончании работы – это отклик чувствами сначала клиенту (первый круг), а затем терапевту (второй круг). Это позволяет разделить мысли, суждения, рефлексию – и прямое выражение эмоций. Третий круг – вопросы терапевту, касающиеся «темных» для наблюдателей, невнятных или оставшихся непонятными действий терапевта. При этом мы просим избегать «риторических» вопросов, то есть суждений в форме вопросов, чтобы избежать «суда» и личной фрустрации. И лишь четвертый круг является кругом высказываний – что понравилось в работе, и чем именно. Что было замечено в духе запроса коллеги в начале его супервизии, что не понравилось и что может участник предложить вместо сделанного. И, наконец, замеченные развилки – как стратегические, так и тактические, в представленном опыте терапии. Теперь наступает очередь руководителя процесса, ведущего группу, дать свою супервизорскую обратную связь. В конце супервизируемый откликается своими и чувствами и мыслями на полученный только что опыт.

Очень важно, чтобы каждый в группе получил и научение, в основном через обратную связь, и поддержку в форме конструктивного внимания и эмоционального тепла, и возможность свободно высказаться. Супервизорская группа дает возможность терапевтам свободно выражать все чувства, которые привычно сдерживаются во время работы с клиентом. Мы считаем неприемлемыми любые формы личностной фрустрации на супервизии. Мы различаем фрустрацию стереотипов поведения, включающего в себя, с одной стороны, недостаточно эффективное или ошибочное действие, и с другой стороны – и личные выпады, которые камуфлированы под профессиональную критику, которые могут ранить и задевать супервизируемого. Дать обратную связь о работе, воодушевить, указать возможные пути устранения погрешностей и дать новые силы для работы через индивидуальное внимание – все перечисленное для нас и есть главные цели и задачи супервизии.

И еще – участники группы много шутят, смеются, каламбурят – иначе говоря, те, кто желает получить обстановку строгого экзамена или другую форму «торжественной порки» – должны сообщить это группе заранее… и все равно навряд ли получат именно это… на наших супервизорских группах участники помногу открыты и глубоко принимают друг друга.

Валентин Криндач, О чём всё-таки это

Послесловие к книге Эрика Берна «Что вы говорите после того, как сказали «Привет», или Психология человеческой судьбы» / Пер. с англ. А. Г. Румянцевой. – М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2004.

Отдавая должное блестящим саркастическим пассажам М. П., превосходящим своей остротой грустную иронию самого Э. Берна, я хочу поделиться тем, что мне представляется главным в берновской «Психологии судьбы».

Самиздатские переводы книг Берна появились в Союзе еще в конце 70-х в числе первых зарубежных психотерапевтических бестселлеров. Книги Берна воспринимались тогда почти как откровение в психологических и «эзотерических» кругах, в то время более перемешанных, чем сейчас. А когда появился анонимный машинописный перевод «Психологии судьбы», неслышное «Ах!» на несколько лет зависло в ноосфере столиц.

У одних это «Ах!» было выражением восторга новым, внезапно открывшимся видением человека и его судьбы. Другие были обескуражены и удручены ощущением фатальности, неодолимости последствий «семейного программирования». А кто-то невольно воспринимал книги Берна как индульгенцию: «Это делаю не я, это делает мой скрипт».

Постепенно увлечение Берном как пророком или просто модным писателем стало сменяться попытками разобраться в содержании. В Москве наиболее серьезная группа психологов и врачей, стремившихся глубоко разобраться в наследии Берна (Н. Петров, А. Спиваковская, В. Смехов и др.) обреталась в практически недоступной непосвященным лаборатории психологического факультета МГУ (знаменитая «Погодинка 20», руководимая В. Столиным и заботливо оберегаемая тогдашним деканом психфака профессором Бодалевым).

Берн пишет увлекательно и часто забавно, предельно понятным языком, ориентированным на широкий круг. Правда, иногда с осторожной оглядкой на круг узкий – больше психоаналитический, чем академический. Осторожность оказалась разумной – он вошел в историю психотерапии ХХ века как классик, а не как популяризатор.

Редкая, для классика, (и обманчивая) простота языка и легкость слога (в чем-то родственного слогу К. Воннегута, напечатавшего восхищенный отзыв на книги Берна) нисколько не отменяет факта, что на самом деле Берн – «темный писатель». Неясности в понимании произведения Берна имеют двоякое происхождение. С одной стороны, как справедливо отмечает М. П., все опубликованные послеперестроечные пересказы «Психологии судьбы» неаутентичны. С другой стороны, даже те немногие, кому посчастливилось прочитать ходивший по рукам еще в 80-е годы вполне добросовестный, но литературно необработанный перевод часто испытывают замешательство и задают на учебных группах недоуменный вопрос: «О чем это, что здесь главное?».

Если возвращаешь, как преподаватель, этот вопрос группе, то версии ответов участников содержат верные частичные аспекты смысла. Однако эта россыпь смысловых акцентов так и остается россыпью и не указывает на сущностное ядро построения Берна. Действительно, что главное – сказки, в которых ребенок узнавал себя и старался предугадать свое будущее, или скриптовые регуляторы: родительские запреты, предписания, провокации, закрепляющиеся затем на долгие годы? Или сопоставление жизненных стилей неудачников и удачников, «лягушек» и «принцев»? Или о'кей и не-о'кей чувства, «купоны», жизненные позиции? Обычно на этой стадии дискуссия на учебной группе заходит в тупик, и все высказанное представляется главным. Но что же все-таки самое главное, где ось, корень, смысловой эпицентр подхода? Интересно, что мог бы ответить сам Берн, если бы согласился выразить в двух словах сущностное ядро своей доктрины?

Берн умер в 1972 году. И теперь каждый трансакционный аналитик вправе предполагать, каким был бы ответ Берна, хотя может быть, он бы просто отшутился.

Нам, с коллегой Е. Соловьевой, соавтором нашего учебного курса, интегрирующего ключевые направления современной психотерапии, понадобилось несколько лет, чтобы ответить самим себе на этот вопрос.

Если бы потребовалось буквально в двух словах выразить существо учения Берна, то этими двумя словами были бы гегемония Взрослого.

Если же не ставить экстремально жесткие ограничения лаконичности, то в сжатом выражении, в нескольких фразах, суть подхода Берна мы выразили бы так:

Главное – это то, что Внутренний Ребенок отца или матери, или заменяющих их людей велит реальному, настоящему ребенку, сыну или дочери: «Будь таким, как я хочу». Это настойчивое требование одного Ребенка (Внутреннего) другому (настоящему) называется скриптованием и противоположно воспитанию, которое осуществляют Взрослый и Родитель матери и отца. Повторяясь многократно, это внушение одного Малыша, адресованное другому, запечатлевается в виде скриптовой программы и предопределяет негативные аспекты судьбы.

Все прочие понятия, составляющие смысловую ткань подхода Берна – скриптовые регуляторы, значимые сказки детства, семейные игры и семейная тема, расплата, о'кей поведение – термины, помогающие описать технологию осуществления этого главного тезиса.

Умение родителей заботиться о себе, то есть самим удовлетворять потребности своего Внутреннего Ребенка – благотворно. Но это совсем не то же самое, что удовлетворять эти потребности (потребность во власти, в чувстве превосходства, любви, заботе…) за счет и посредством дочери или сына. Чем чаще в жизни семьи актуализируются эпизоды гегемонии Внутреннего Ребенка родителей, тем более деструктивен скрипт детей и неблагополучна их судьба.

Берн создал впечатляющую развернутую картину, показывающую как человек, вместо того чтобы руководствоваться зрелыми автономными решениями (гегемония Взрослого) снова и снова «срывается в скрипт», или, хуже того, постоянно живет по велению скрипта. Это значит, что, совершая неудачные, нелепые, компульсивные поступки, он повинуется давно отзвучавшим, но запечатлевшимся голосам детского начала парентальных фигур.

Берн тщательно разработал понятийный аппарат, позволяющий описать процедуру скриптования (семейное программирование) и его последствия. Что же касается собственно терапии и самого главного в ней – отключения скрипта («электрода»), то Берн ограничивается упоминанием только весьма общей, почти абстрактной схемы. А именно, Родитель психотерапевта замещает на время психотерапии исторически сложившегося Родителя клиента, 1) чтобы на это время защитить от скриптовых злоупотреблений Ребенка клиента, и 2) чтобы Взрослый клиента мог заключить терапевтический контракт и вступить в конструктивный диалог с Взрослым терапевта.

Хотя берновский анализ индивидуальных скриптов сам по себе терапевтически насыщен (клиент может осознать свой скрипт, а его Взрослый контролировать приближение скриптовых срывов), все-таки радикальная скриптовая терапия – отключение «электрода» – практически не представлена в книге. Это может оставить впечатление фатальности, если не безнадежности.

Между тем по нашему опыту работы в комбинированных техниках, принадлежащих разным психотерапевтическим подходам, отключение «электрода» и следующая за ним свобода принимать новые самостоятельные решения вполне осуществимы. Это достигается путем интеграции в ТА средств других гуманистически ориентированнных подходов, таких, как в первую очередь гештальт-терапия, психодрама, постэриксоновская терапия и минделловская психотерапия, ориентированная на процесс.