Валентин Криндач, Елена Соловьева. Психотерапия нашего времени: противоречия и дихотомии

Под «противоречиями» здесь подразумеваются в принципе разрешимые противоречия, под дихотомиями – в точном значении этого понятия – принципиально неразрешимые оппозиции противоположных сил, которые можно только учитывать.

Этический конфликт между психотерапией и внепсихотерапевтическим, манипулятивным использованием методов психотерапии

В политических технологиях, в коммерческой квазихудожественной литературе, в рекламе, техниках продаж, бизнесконсультировании внимательный взгляд психотерапевта легко выявит знакомые приемы, изобретенные и освоенные в психотерапии.

Эти внепсихотерапевтические, манипулирующие сознанием и бессознательным применения средств психотерапии, кредо которой как раз воздерживаться от манипулирования, часто высоко эффективно. Сама же психотерапия, оказавшаяся невольно ящиком Пандоры, менее эффективна в ее прямом назначении, чем эти ее тени.

Эта разница в эффективности понятна: этические ограничения психотерапевта нацелены на расширение свободы самоопределения клиента, на его внутренний рост. Разумеется, более примитивные цели вне этического поля психотерапии легче достижимы.

Противоречие между возможностями психотерапии и уровнем социального запроса на нее

Потенциальные клиенты, реально нуждающиеся в психологическом консультировании, психотерапии, обращаются чаще к друзьям и народным целителям, чем к специалистам. Массовое сознание все еще смешивает психотерапию и психиатрию. Причина низкого осознанного запроса на психотерапию в том, что профессиональная психологическая помощь слабо или, хуже того, искаженно позиционирована. Это противоречие между реальной потребностью и запросом не фатально, его разрешение зависит, преимущественно, от успехов психологического и психотерапевтического просвещения.

Просвещение же предполагает особый дар высказываться о сложном просто и ярко, не всегда совпадающий с даром психотерапевта. Не ранее, чем в стране образуется ‘тонкий озоновый слой‘ психотерапевтов-просветителей, эта проблема получит достойное разрешение.

Противоречие между медицинской и психологической моделями психотерапии

Врачи, особенно старшего поколения, нередко защищают прежние монопольные права на психотерапию и не без оснований упрекают психологов в легкодумии и ‘психологической наивности’, когда те берутся за случаи, безусловно требующие участия психиатра. Психологи, в свою очередь, ссылаются на то, что методы современной психотерапии ближе к ее психологической модели и их применение не обязательно предполагает необходимость медицинского образования.

Налицо дефицит корпоративной солидарности, основанный на недоразумении. До сих пор не существует общепризнанного термина, который обозначал бы психотерапию, предназначенную для душевно здоровых людей, и тем самым отделял бы ее от клинической психотерапии. Мы предлагаем в качестве такого термина название ‘гуманитарная психотерапия’.

При таком уточнении многолетнее недоразумение, может быть, рассеется: здоровые люди, по определению, находятся вне поля профессионального внимания врачей, а психологи не вправе работать с больными. Таким образом, области деятельности двух соседствующих корпораций не пересекаются.

Дихотомия живого начинания и фатальной рутинизации

Существует неодолимый, по-видимому, архетип эволюции и инволюции, по законам которого любое новаторское начинание постепенно и незаметно отклоняется от первоначальных ценностей, каменея в стагнации и формализме.

Первоначально талантливое начинание имеет еретический по отношению к истеблишменту характер и воплощается в малочисленной группе энтузиастов-идеалистов, объединившихся вокруг первооткрывателя, будь то Фрейд, Морено, Перлз или Берн. Истеблишмент агрессивен или высокомерно-безразличен к этим нарушителям равновесия.

Далее число сподвижников и последователей начинания растет, а его качество постепенно снижается. Присоединяются люди иного склада, более прагматики, чем идеалисты. Первоначальная ведущая идея преображения мира, общего блага незаметно перерождается в заботу о стабильности и социальном успехе. Все сильнее ветвится и усложняется теоретическая база, включающая и избыточную интеллектуализацию, бесполезную для практики. Число статей в профессиональных журналах растет лавинообразно в геометрической прогрессии, вводится множество новых понятий, скорей усложняющих, чем упрощающих понимание – возникает особый эзотерический язык, доступный только посвященным и темный для прочих. Студентам, завороженным уже миновавшим романтическим периодом (который к этому времени стал легендой, как и личность первооткрывателя) этот язык посвященных кажется свидетельством особой тайной мудрости. Адепты движения усиливают эту иллюзию, стараясь в монографиях и диссертациях придать подходу строго научный облик. (В действительности ключевая идея подхода опирается на небольшое число простых и живых метафор).

Метафоры все более замещаются терминами (что усекает их содержание), и ‘левополушарные’ люди наконец торжествуют победу над ‘правополушарными’ (которые составляли ядро романтического периода). Танатос побеждает Эрос. Истеблишмент, вначале тревожившийся и негодовавший, теперь улыбается новому солидному направлению – и поглощает его, включает в себя как часть.

Черты этой фатальной тенденции можно заметить в судьбе любого психотерапевтического направления, и один из главных признаков окаменения состоит в том, что терапия, первоначально центрированная на какой-либо глубокой человеческой ценности, все больше становится терапией, центрированной на правилах самой этой терапии.

Хотя рутинизация, необоснованное усложнение теоретического аппарата, смещение ценностей неизбежны, с этой тенденцией можно частично совладать. Находятся люди, не обремененные чрезмерной почтительностью к солидному общепризнанному подходу, стремящиеся отделить живые ‘терапевтичные’ зерна от схоластических плевел. Ортодоксы подхода считают их разрушителями, самозванцами, дилетантами – и еретиками. Круг замыкается.

Дихотомия центробежной и центростремительной тенденций в психотерапии

Хотя большинство современных направлений психотерапии развились из психоанализа, или из полемики с психоанализом, каждое разрабатывало свои методы и свой язык, становившиеся все менее понятными последователям других направлений. Это напоминает легенду о вавилонском столпотворении. Когда дерево растет, его ветви все больше удаляются друг от друга. Такова центробежная тенденция в развитии психотерапии.

Даже самых авторитетных и эффективных направлений психотерапии стало так много и они в такой степени усложнились (по вышеописанному сценарию), что освоить в полной мере несколько, тем более много подходов стало нереально. В то же время для российских психотерапевтов овладение полифонией различных подходов, то есть психотерапией как целым, часто необходимо по причине незрелости системы психотерапевтической помощи и недостаточности количества специалистов. Одни клиенты нуждаются в объяснительном и рациональном транзактном анализе, другие пробуждаются при активном выслушивании, а кому-то полезны психодрама или гипноз. Российскому психотерапевту силой обстоятельств часто суждено объединять в одном лице специалистов всех этих подходов. Возможно, это неблагополучие помогает увидеть, что расходящиеся ветви подходов принадлежат единому дереву.

Центростремительная, противоположная центробежной тенденция – это до конца не осуществимое стремление соединить разбегающиеся подходы в единое целое холистической психотерапии. Такое стремление к единству воплощается в установлении терминологических и смысловых параллелей разных подходов и в попытках, отсеяв второстепенное, дать дыхание интегральной психотерапии, соединяющей лучшие достижения. Поиск широкой объединяющей психотерапевтической и философской парадигмы мог бы привести к радикальному шагу, ведущему от интегральной психотерапии к холистической.

Большинство психотерапевтов находятся в пространстве центробежной тенденции. Те же, кто выбирают центростремительную, идут против течения, против большинства, против возрастания энтропии в психотерапии как в системе. Им важно обрести толерантность к обвинениям в дилетантстве и нарушении чистоты стиля, ревниво оберегаемой приверженцами моноподходов.

Елена Соловьева, Валентин Криндач. Сознавание роста насилия – кризис эволюции

I. Веками звучит утверждение о порче нравов, небывалом усилении жестокости и эскалации насилия. Однако достаточно вспомнить, какого размаха достигало насилие, причем на вполне законных основаниях и с одобрения общества в предшествующих нашему сравнительно гуманному времени эпохах, чтобы испытать сомнение – действительно ли насилие в наше время достигает небывалых размеров? Рабовладение с его разнообразными кошмарами, и чудовищно жестокие пытки и казни средних веков, и города, и народы, вырезанные по приказу или попустительству победителей – проявления жесточайшего насилия. Дело другое, что насилие, не санкционированное законом и обычаем, в некоторые периоды исторического развития удается удержать в рамках, которые общество воспринимает как порядок, а в другие – не удается, и тогда кажется, что наступает хаос.

Кроме того, меняются точки отсчета оценок, которые дает общественное сознание одним и тем же фактам. То, что сейчас воспринимается нами как семейное насилие – эмоциональное, физическое или сексуальное, с точки зрения иного времени, традиций и законов считается нормальным «наведением порядка в собственной семье».

II. Что именно отличает Новое время, начиная с Века Просвещения и заканчивая нашим новым XXI веком, от всего прежде бывшего? Насилия и жестокости в Новое время не меньше, чем в прошлом. Однако изменилось отношение к индивидууму. Уже с 18-го века общественное сознание все отчетливее наделяет способностью чувствовать, страдать и обладать правом на сострадание каждого отдельного человека. Это соответствует тому, что общество все меньше и меньше несет на себе реликты традиционных сообществ, состоявших из единиц больших, чем одна человеческая личность. Этот сложный эволюционный процесс человечества как целого медленно и исподволь вызревал, воплощаясь в культуре, искусстве и философии с древнейших времен и до наших дней. Начиная с XX века, вместе с развитием современной психологии и психотерапии, гуманистическое мировоззрение получает новое мощное действенное воплощение. Впервые в истории человечества в представление о правах человека включается и личное право каждого индивида на уважение, безопасность и душевное благополучие. Самое яркое подтверждение этому – бурное развитие и доступность для большинства людей в развитых странах психотерапии и психологического консультирования, то есть существование особого общественного института, ответственного за психологическое благополучие и личностный рост человека.

Именно в результате этого эволюционного процесса общественное сознание воспринимает уровень насилия в обществе как угрожающе растущий, то есть воспринимает сам факт существования насилия против личности все более непримиримо и оценивает как подлежащее изменению зло, чему и служит примером эта конференция.

III. Что же лежит в основе насилия, самой возможности совершать насильственные действия по отношению к другому человеку? Каким образом обидчику удается отрешиться от сочувствия, сострадания к жертве? Что ведет «обидчиков», особенно в случае немотивированного насилия?

Известно, что восприятие и активность неразрывно связаны. Аффективно-эмоциональная окраска восприятия у человека имеет, наряду с мотивацией, решающее значение в регуляции действий. Если рассматривать эмоцию «как прямое ценностное переживание организмом поля ‘организм/среда’ то именно эмоция является решающим регулятором действия, составляет основу сознавания того, что важно, а также дает энергию действию или, если действие невозможно, поискам такового, именно эмоции определяют, какое нам дело до мира и до самих себя, и являются носителями опыта заинтересованности» [1, 3].

Отсюда вытекает, что основой безразличия, бесчувственности обидчика по отношению к жертве является отсутствие контакта с собственными эмоциями и чувствами и тем более невозможность сопереживания.

IY. Итак, мы предполагаем, что в основе стремления к насилию лежит подавление эмоций в большинстве семей и в социуме. Сейчас, как и в прошлом, на пути естественного процесса взросления человека и созревания его эмоций от недифференцированного возбуждения – волнения новорожденного к постепенной дифференциации и развитию чувств человеческого существа стоит непреодолимая для маленького ребенка преграда в лице его воспитателей, чьи эмоции также были подавляемы в детстве.

Родители, из лучших побуждений желая научить свое дитя «контролировать свои чувства», очень рано начинают препятствовать проявлению эмоций. Поскольку у маленьких детей эмоция и действие непосредственно следуют друг за другом, то, ограничивая и запрещая действие, родители тем самым блокируют эмоции ребенка. Возникает область “разрешенных”, о'кей и “постыдных”, не о'кей действий и чувств [4]. Когда эмоции частично заблокированы, их осознавание вызывает лишь вину и стыд. Поэтому подрастающий ребенок не способен познавать сам себя и все, что его окружает. Заблокированы эмоции – значит, не хватает энергии для познания мира. Вместо того чтобы постепенно научиться обращению со своим непосредственным восприятием мира, научиться соизмерять свои поступки с их последствиями и чувствами окружающих, ребенок вынужден ограничивать свой опыт и научение. Невозможно «приручить» [4] того, с кем не знаком. Если человек знаком со своими эмоциями лишь отчасти, они так и остаются грубыми, слабо оформленными и слабо связанными с мышлением. Таким же постепенно становится и сам подрастающий человек.

Кроме того, эмоции подавляются, но не исчезают. Часто при возникновении ‘опасных’ или ‘постыдных’ эмоций сознание вместе с ними или вместо них регистрирует страх или стыд. Единственная возможность избежать переживания этих мучительных состояний – это уход от ситуаций, в которых могут прорваться, подобно одичавшим в заключении узникам, ‘запретные’ чувства. Однако, чем старше человек, тем труднее ему предусмотреть все на свете, чтобы таких ситуаций не случалось вовсе. Если «узники» вырываются на волю, то человек остается беззащитным, не умеющим проявить возникшие эмоции социально приемлемым образом в трудной ситуации. Стыд и вина заставляют его блокировать чувства еще сильнее – и таким образом происходит накопление аффекта. Растет внутреннее напряжение и тревога.

Одновременно действует другой защитный механизм, блокирующий способность чувствовать – и действовать. Если человеку запрещается испытывать, например, страх (чаще мальчикам) или злость (девочкам), то при невозможности сознавать эти чувства возникают полярные, и таким образом весь организм оказывается заблокированным. Вместо определенной эмоции, дающей возможность мобилизации для выбора действия или анализа ситуации человек испытывает лишь недифференцированное возбуждение или состояние тупика и внутреннего конфликта [3]. Именно так эмоции на самом деле становятся “опасными” и “непредсказуемыми”, как их и воспринимают те, кто пережил в детстве подавление эмоций. Порочный круг замыкается, и следующее поколение будет также подавлено, если ничего не изменится.

Y. Другие последствия раннего подавления эмоций:

1. Ранняя детская способность к эмпатии угасает, так и не став почвой для более зрелого сопереживания и сочувствия другим, или существует в узком коридоре доступных для осознавания чувств.

2. Энергия и интерес к миру и людям, основа любого творчества, угасает мало-помалу уже к школьному возрасту. Возможно, это одна из причин того, что «в пять лет все дети гении, а в восемнадцать всего лишь солдаты». Падает способность и интерес к обучению и познанию. Раз невозможно удовлетворение ведущих в детском и юношеском возрасте ростовых потребностей, они замещаются онтологически более примитивными.

3. Способность к контакту с другими и потребность в контакте с собой (своими подлинными эмоциями, чувствами, мыслями, потребностями) постепенно угасает. Вместо этого человек эмоционально обслуживает свою среду (следуя запрету на естественные переживания и действия).