0,0
0 читателей оценили
281 печ. страниц
2015 год

Сергей Надькин
В огнях трёх революций

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Сергей Надькин, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

Пролог

– Колодников ведут, колодников!

– Ребята, айда смотреть! – кричали собравшиеся у Петербургского тракта друг другу босоногие ребятишки.

– Где? Что? Чего? Айда!

– Ай, ты чума березовая, фараоны безбожны! – разволновался на публику гимназист Витя Филин. Игра в попа сразу прервалась. Толпы ребятишек мчались наперегонки по мостику реки Неглинки к деревянным сводам Екатерининской церкви, где начинался Петербургский тракт.

В серых брюках, в каторжных бушлатах, ноги закованы в железо кандалов, с печальными лицами, каторжные медленно брели по запыленной июльской жарой дороги. Ноги гремели кандалами. По земле слышались шаги тюремных башмаков. Обросшие до нечеловеческого состояния узники измученными лицами печально глядели на напуганных ребят. Ждавшие арестантский этап милостивые пожилые женщины протягивали в руки арестантам куски взятого из дома хлеба.

– А ну, лихоманец, давай! – кричали вооруженные винтовками и штыком стражники, отгоняя узников от старушек. Витя плакал, в глазах мальчика выступала слеза, он не мог верить происходящему. Пришел домой в слезах, когда родители сидели за столом, ужинать.

– Почему ты опаздываешь, Виктор? – недовольно упрекнула младшего мать, когда Витя подошел к столу.

– Жестоко, жестоко! – крикнул в лицо отцу – земскому мещанину Константину Филину – Виктор.

– О чем ты? спросил отец сына.

– Людей заковали в цепи и ведут по тракту! Слезы и сострадание меня полностью пропитали, – разговаривал мальчик с родителями, взяв ложкой из тарелки борща со сметаной.

– Это же преступники, как ты можешь заступаться за врагов? Среди них есть не только уголовники, но и политические враги народа, взбунтовавшиеся против царя!

– Но ведь они люди, и их жалко. Они выступают в защиту бедных людей, зачем их заковывать в кандалы? – спрашивал родителей, весь кипя от гнева, Витя, добавив слова: – Не по-божески же!

Родители растеряно переглянулись, когда сын встал со стола.

– Я пошел.

– Куда?

– К Пете Анохину, на посиделки.

– А как же ужин?

– Да все, поели, кость в горло больше не идет, – объявил матери взбунтовавшийся Витя, демонстративно отодвинул тарелку, и, надев на ноги начищенные до блеска кожаные сапоги, последовал к мещанину Анохину.

Пустая Владимировская набережная, каменные белые купеческие дома, затянутые на берег лодки у пирсов… Грунтовая дорога змеевидным зигзагом прогибалась по каменному берегу и на километр выходила к торговым рядам пассажирской пристани. Выйдя на Соборную улицу, Витя поднялся в город.

Полчаса прогулки – и он оказался у дома мещан Анохиных. Домик был крохотный, с высоким забором, с ветхой крышей с одной печной трубой. Три окна на фасаде и два окошка сбоку, дальше – небольшая пристройка.

Была середина июля 1903 года, когда Петина мама Екатерина Егоровна, и отец Пети Федор Дмитриевич с печальным отраженьем в лице отрицательно мотнули головами:

– Нет Петеньки, – поставила в известность Витю Петина мама, маленькая с грустными глазами женщина.

– А где он?

– Пошел на тюремную площадь, ссыльных смотреть.

– А что, снова ведут? вытаращил глаза Витя.

– Ведут, ведут… Ворота тюрьмы всегда распахнуты. Постоянно ведут арестантов, – говорил Виктору отец Пети Федор Дмитриевич.

– Пойди Петрушу приведи, – просила Виктора Екатерина Егоровна, хрупкая, глубоко верующая мирянка, добрый по характеру человек.

Витя смотрел на отца Петруши – низкого ростом, ниже жены, хрупкого русоволосого усача, обутого в до блеска начищенные гуталином кожаные сапоги. Витя никак не мог подумать, что этому доброму человеку, Петиному отцу, останется жить очень мало времени: он был серьезно болен.

– Приведу, вы не расстраивайтесь, пойду к тюремной площади и найду Петрушу.

– Господь тебе в помощь, – сказала Вите Екатерина Егоровна, отправляя Виктора с богом на тюремную площадь.

По приходу он увидел много народу: рабочих с Александровского завода, гимназистов, древних сердобольных старушек, державших в руках узелки с хлебом. Были и сочувствующие граждане, из господ торговцев, примкнувшие любопытством к сочувствующей революционерам интеллигенции.

Витя осмотрелся по сторонам. В толпе Витя Олин громко кричал:

– Ссыльных ведут! Ссыльных ведут! – Петрушка Анохин болтался в кучке гимназистов, стоял и смотрел, когда открывались ворота тюрьмы.

* * *

– Господи, господи, спаси и помилуй нас, грешных. Отведи сына нашего, раба божьего Виктора от тюремного дома. Царица небесная, помоги! – просила у богоматери Екатерина Филипповна Филина, стоя на коленях в углу.

– Пусть в Петербург едет, к Дмитрию Константиновичу, у них живет, повзрослеет – вернется обратно, – принял решение отец Вити, Константин Константинович Филин. Он подошел к стулу, сел за стол, взяв в руки лист бумаги и чернильницу, и приступил к написанию письма на имя старшего брата.

Здравствуй дорогой

брат Дмитрий Константинович

Доброго тебе здравья, и божественного благословенья. Пишет тебе брат твой Константин Константинович Филин. Живу своими заботами, божьей помощью. Убедительно прошу тебя, привезу к тебе на воспитанье Виктора, о чем ты давно меня убедительно с Катериной просил. Думаю выучиться он у тебя хорошей грамматики, и будет твердо стоять на ногах после столичной жизни. Дела идут положительно. Цветет торговля, возим провизию в Петербург, от меня тебе корзина подарков. Приедут, Катя с сыном подробно расскажет, как мы живем.

Катя младшая моя дочь названая в честь жены живет в Повенце, путается с солдатами. И нет у меня на нее не какой управы. Что делать дальше мне я не представляю. Если б не эти проблемы живем мы отменно под крылом батюшки нашего государя Николя Александровича. Уведешь его в Петербурге. Низкий ему от меня передай поклон. Если бы не дети так живем отменно. В выходные на Чертов стул на лодках, на охоту плаваем, ягоды, и грибы в лесах иметься. Так подробней сообщать пока не буду. Крепко целую тебя брат твой.

Константин Константинович Филин.

Окончив писать, Константин Константинович перекрестился, с облегчением убрал со стола чернильницу, облегченно вздохнул.

В воскресный день он вывез жену и сына на тройке лошадей на отдых, за город, на Цыганову горку. На возвышенности, в зарослях зелени западной окраины Петрозаводска, купеческие семьи излюбленно расстилали на травке скатерки с лакомством и угощеньем. Глиняный кувшин с молоком, пироги с рисом, яйцом и капустой, баранина, яйца, хлеб, разлитый по чайникам чай – все разложено перед носом опустившихся на траву горожан. Константин Константинович Филин, как и многие петрозаводские купцы, любил такие трапезы.

– Угощайтесь, мои родные, угощайтесь, – с распростертой душой говорил семье отец.

Екатерина Филипповна с материнской любовью смотрела на сына, говорила ребенку: «Поешь пироги».

Какая высокая была Цыганова горка! С высоты озеро как на ладони, – дивился Витя, поднимая голову и глядя в горизонт. Скоро и ему с мамой предстояло отправиться туда.

– Когда-то давным-давно, когда ты еще не родился, эти земли были во владении Швеции. Пришел царь Петр Первый и отвоевал земли, прогнав шведов с этих земель…

– А дальше что было? – спросил Витя мать.

– Росло дерево, весной распустились на ветках листки, в июне листья по божьей воле стали большими. Осенью листва пожелтела, а потом отлетела от веток вместе с перелетными птицами в дальние страны. И остался один лишь на ветке дерева желтый лист. Спрашивают его деревья: «Почему ты не улетел со всеми в дальние страны?» Лист отвечает дереву, что старый он и трусливый, – рассказывала сыну мать, заплетаясь волненьем в голосе. Делая паузы, она продолжала говорить. На лице Вите делалось грустно.

– Так и остался листок висеть до следующей весны, желтым, дряхлым, не видя дальних стран и моря, пока не расцвели молодые листики, и тогда старому листу стало стыдно…

– Эй, Константин, давай в картишки сыгранем, – услышал Витя предложенье к отцу, поступившее от Михаила Леманова, мещанина первой гильдии, расположившегося шагах в десяти на травке.

– Давай, Миша, поиграем, раз душа хочет. Я тебя сегодня снова выиграю, – разговаривал отец с другом. Витя, делая грустные глаза, пил молоко и ел пироги. Заверяя родителей: пусть все знают – я не буду желтым листом.

В один из хмурых дней августа 1903 года на пассажирской пристани Петрозаводск Константин Константинович Филин провожал на швартующийся у деревянных причалов колесный пароход «Апостол» жену и сына.

Несколько десятков провожающих под звуки организованного владельцами пароходства духового оркестра столпились на деревянном покрытии пирса. За спиной их были видны синие купола Святодуховского собора и башни деревянной церкви. Слуга Филиных поднес два вместительных чемодана в каюты, когда отъезжающие поднялись, проследовав по трапу на палубу.

– Ты будешь хорошо учиться в Петербурге, не болтаться на тюремных площадях? – делал последние наставления Виктору отец.

– Обещаю, буду, – отвечал Витя, глядя в окошко каюты, но посматривая на цветущую бороду отца.

– И в церковь ходить будешь? – спросил сына строгим голосом отец.

– Буду, – обещал отцу Виктор. – Правда, желаю сказать вам, папа, попы – воры и мошенники. На площади гимназисты говорили, – помолчав, добавил отцу Витя.

– А ты не к попам ходи, а к богу, – советовал Константин Константинович сыну.

– К богу пойду, – согласился с предложением родителя Витя. Он глядел в окошко и говорил: – Сколько у меня друзей было, гимназистов, со всеми я прощался. И с набережной тоже – а мы жили на Владимировской набережной, не просто жили, родились. А получается: мы, дети – дети Владимировской набережной, рассудительно делился с отцом Виктор.

– Набережная – наша малая родина, я с Витей соглашусь, но у Вити новая столичная жизнь, наш сын воочию увидит императора! – замолвила свое слово Екатерина Филипповна Филина.

– А ты, сударыня, тоже там не загуляй в столице, – строгим голосом сухо приревновал к пустому Константин Константинович жену. Женщина промолчала.

– Увидите императора – передадите от меня, от нашего Олонецкого купечества, низкий поклон. Анастасия и Виктор, это я тебе в первую очередь наставляю, сынок, – передай низкий поклон брату моему родному Дмитрию Константиновичу, письмо ему от меня и корзину с провизией, мед, вино наше монастырское, огурцы, помидоры, баранки… Знаешь, разберешься, сама же собирала!

– Заноси, клади сюда рядом с чемоданами! – приказал Константин Константинович слуге.

Прощаясь, он крепко целовал жену и сына, касаясь щек волосами бороды.

– Господа провожающие, пароход отплывает, просим покинуть палубу, – сразу послышались просьбы кают-проводника. В воздухе потянул протяжный гудок.

Филин-старший вместе со слугой, сливаясь с потоком покидающих корабль провожающих, вышли на трап. Потом трап был убран матросом, колеса под судном закрутились. Пароход потянул дымом. Он строго плыл курсом на Ивановские острова, оставляя берега города позади, дальше удалялась в чертах Владимировская набережная, русло реки Лососинки, очертания Пробы, где по велению Петра Первого рабочие Александровского завода испытывали пушки. Красивый сосновый бор западного берега озера, Ивановские острова, куда жители Петрозаводска ходили на лодках за рыбой, ягодами и охотой. За их грядой – новая гряда Ухтинских остовов, а меж ними – выход в открытое озеро.

* * *

Осень холодная. Осень сырая.

В коммерческом клубе по улице Садовой было малолюдно. Гости пили крепкий коньяк. Под звучавшую на слух игру рояля пасовали карточной игрой на деньги. В камине трещали сожженные огнем поленья, а за окном царила глубокая сентябрьская темень.

– Туз червовый.

– Бита тузом пиковым, господа; крыта королем, судари.

– А у меня бита новым тузом: ваш король, голубчик, тузом крестовым, – поставил мат господину Кононову мещанин Филин. Забрал у проигравших господ Пименова и Кононова сто выигранных червонцев.

– Выиграл, Константин Константинович, поздравляю, сегодня ваша масть легла, – улыбнулся мещанин Кононов на правах проигравшего.

– Зимние вечера долгие, еще будет время отыграться, голубчик, – говорил, допивая коньяк, Филин. Поставил пустую рюмку на стол.

– Если по последнему кругу еще, для вас, господа? Сергей Владимирович, сударь, давайте еще на один круг, будьте уверены, я отыграюсь!

– Эй, голубчик, еще по рюмочке коньяка, – обратился к официанту Филин. Слышал в ответ:

– Хорошо, Ваше высокородие, сделаем, минуточку.

– Видите господа, скукота – ох какая. А мы все в карты, в карты.

– О чем ты, голубчик Константин Константинович? – посмотрел на Филина Харитон Германович Кононов.

– Тоскливо и однообразно живем, город наш в стороне от столичной жизни, больших событий, господа. Вот как писал в своем стихотворенье Борис Шмидт:

Годы таяли однообразно,

Как в церковных подсвечниках воск,

Пыльный летом, а осенью грязный,

Жил губернский Петрозаводск, –

зачитал, раскладывая новую карточную колоду, Филин.

– Господин Раевский, милости просим к нашему игральному столу! Присаживайтесь, Владимир Борисович, голубчик, – позвал Константин Константинович ходившего среди одетых в жандармскую форму господ офицеров одетого в штатский наряд старика, чиновника губернского суда.

– Здравствуйте, уважаемые господа, искренне рад вашим играм, – здоровался доброжелательно юрист Раевский с тремя игроками.

– Добрый вечер, Владимир Борисович, – протянул свою богатырскую руку Константин Константинович юристу. – Да, уж Петрозаводск далеко удален от событий, время летит стрелой, однообразно молодость проводили, зрелость, вот и старость подкралась. Скука, скука, скука, прав господин Шмидт.

– Сочувствую: не в Петербурге живем, – развел руками Раевский. Официант принес коньяк.

– Разбегаемся, – затряс бородой Кононов, но игра затянулась по новому кругу. Червонцы ложились на стол в пользу Филина.

Игра затянулась до одиннадцати ночи. Кучер не спешил везти домой. На перекрестке улиц Мариинской и Садовой тусклым светом горел уличный фонарь.

* * *

Хмельной пьяной ночью у каменного кабака, гулявшего в полуподвале каменного губернаторского здания на Петровской площади, шло пьяное веселье. То одни, то другие, подъезжают с каретами барышни с кавалерами в прытких конных экипажах, слышен дамский смех. Из дверей кабака наконец швейцар под белы ручки выводил пьяного, еле державшегося на ногах мужчину.

– Я хочу играть в карты: я должен отдать долг, – подумывал, спрятавшись за кустом, Саша Меркушев, выслеживая пьяного клиента.

– Гулять хочу, гулять!

– Куда вы?

– Пустите, я тебе покажу! – выкрикивал пьяный мужчина, ругаясь со швейцаром. Швейцар выкинул клиента в кусты.

«Вот он, буржуйская морда», – сказал себе, крадясь к уснувшему пьяному человеку, мальчик. Подкравшись, осторожно запихнул руку в карман, проверил все имевшиеся в пиджаке карманы.

Поворачивая клиента с боку на бок, Саша обнаружил спрятанный во внутренний карман толстый кожаный бумажник. Мужчина зашевелился, и, открыв глаза, закричал:

– Что ты делаешь, что? А кто ты?

– Я твой друг, дядя, – говорил Саша, кладя себе в карман бумажник.

– Ты куда его? – спросил Сашу пьяный мужчина.

– Сейчас, дядя, сейчас я верну, только вот деньги пересчитаю.

– Воруешь? – строгим голосом спрашивал владелец кошелька.

Саша, крадучись, оторвался, зашел в темень куста.

– А ну, держи его, держи! – поднялся на ноги пьяный мужчина. Он побежал следом.

– Грабят, грабят, помогите!

– Стой! – кричалось за Сашиной спиной, потом Саше послышался протяжный свисток. Убежав, он достал кошелек в доме Анохиных и пересчитывал бумажные царские деньги.

– Витька, видишь, как сегодня мне подфартило, буду богатым скоро, как отец Витьки Филина.

– А я займу место главного богатея города!

– Радовались новой удаче юноши, – объявил Петр Анохин.

Утром пошли к тюремной площади и играли с ребятами в попа.

Банку били с расстояния колами. Шестерка, валет, дама, король, поп – летел один бросок за другим. В попа вышел Петр Анохин, а в открытые ворота тюрьмы снова и снова гнали стражники партию заключенных.

* * *

На Большой Гололековской улице в октябрьскую темень стукнул в стекла окна домика наборщика типографии Леонида Сергеева Лазарь Яблонский. Это был сигнал к сбору. Скоро в калитку входили фигурки незаметных мужчин, осторожно проходившие группами к месту сбора. И вот на столе стоит бутылка водки, огурчики в миске, буханка хлеба резана на крои. Замаскировали собрание, на случае налета полиции, под день рожденья Александра Меркушева.

…Зарецкие девки модны,

По три дня голодны,

Голиковские модней,

На неделю голодней.

Три четыре, три, и пять,

Голодней мы все опять,

Пашем, пашем на заводе,

Нету, хлеба в доме вроде..

Тихо напевал баян и тянул голос Саша Огородников. А на комоде горела свеча, тусклым светом лучины освещала комнату, делая ночь длиннее дня. Когда пение кончилось, сидевший всегда с задумчивыми глазами Лазарь Яблонский спросил:

– Ну что, товарищи, теперь какую газету изучать будем?

– Газету «Искру», «Пролетарий» мы обсуждали.

– Теперь будем обсуждать публикации газеты.

– Вперед, – сказал Василий Егоров.

– А ты что, брат, скажешь? – обратился Лазарь Яблонский к слесарю Александровского завода Петру Ермолаеву.

– А Вы как, товарищи? – спрашивал Лазарь других членов собрания.















Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
217 000 книг 
и 35 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно