Услышав интонации Рацимирова, Смирнов сосредоточился: выпад доверителя оказался неожиданным, но в целом не удивил.

– Александр Сергеевич, победа с отменой запрета видеться с сыновьями на время процесса – это одна небольшая битва, а впереди еще много тяжелых сражений.

Он чувствовал себя в окружении. Впереди – сильный противник, Декаброва, беспринципная, жесткая, готовая наносить и прямые рубящие удары, и колотые раны исподтишка, и явно уже наметившая план кампании против него и его доверителя – стратегию, о деталях которой он может пока лишь догадываться. А в тылу – тот самый доверитель, Рацимиров, на которого не приходится полагаться, потому что этот самоуверенный и самодовольный человек может осложнить ему ведение дела.

Нужно придавить доверителя правдой юридической жизни, чтобы он спрятался в укрытие и не мешал вести дело в его интересах.

– И нет даже уверенности, что суд определит порядок вашего общения с сыновьями так, как просите вы.

– Не надо просить, надо требовать!

Елки зеленые! И зачем он только взялся за это дело – чтобы выслушивать от чересчур вдохновившегося небольшой победой доверителя эти лозунги?

Но у адвоката есть одно сильное оружие.

– Александр Сергеевич, я уже говорил и повторю еще раз: я не вижу возможности добиться решения суда о том, чтобы сыновья остались жить с вами. Если вы на этом настаиваете, давайте расторгать соглашение, и пусть другой адвокат, который увидит такую возможность, ведет ваше дело.

Это был ультиматум. Крайнее средство в общении с непонятливым доверителем.

Смирнов произнес это негромко, но очень твердо. Он сухо чеканил каждое слово, глядя прямо перед собой на стол.

Закончив фразу, посмотрел на доверителя. Рацимиров молчал – но на лице его смешалось несколько эмоций. Смирнов видел, что ультиматум оказался неожиданным, задел Рацимирова, и тот совсем замкнулся в себе от обиды, густо смешанной, как настоящий венгерский гуляш, с острым раздражением. Будь у него иной собеседник, доверитель наверняка сказал бы что-то неприятное или даже угрожающее, если он, конечно, умел угрожать. Но, помимо обиды, и другие эмоции отражались на его лице, хотя он и старался изобразить невозмутимость. Смирнов видел, что уверенность, с которой он озвучил свой ультиматум, подействовала на доверителя – он засомневался и был уже не так самоуверен, как в начале беседы.

– Мне рекомендовали обратиться именно к вам, – после некоторого молчания глухо произнес Рацимиров, как бы закрывая обсуждение темы расторжения соглашения и прекращения совместной работы.

Смирнов понял: Рацимиров не уйдет, будет держаться за его помощь, но и нервы ему трепать не прекратит – такой уж у него характер.

Однако за этими внешними чувствами на лице доверителя – обидой, раздражением, вынужденным смирением – адвокат разглядел и еще одно: беспокойство за детей. Это удивило его с самого начала – впечатлило и сейчас вновь. Удивительно: при всей своей напыщенности и высокомерности Рацимиров был любящим отцом, опасающимся потерять возможность общения с сыновьями. И вопреки всему – в первую очередь самому Рацимирову – адвокату хотелось помочь ему сохранить это общение.

Через два дня доверитель вновь попросил Смирнова о встрече.

– Георгий Юрьевич, все понимаю, но, может быть, все-таки попробуем побороться за то, чтобы Миша и Ваня жили со мной?

Георгий удивился. Прежде доверитель говорил о детях просто «мои сыновья», а тут назвал их по именам. И к тому же они изначально обсудили, что с учетом реалий судебной практики бороться нужно лишь за определение порядка общения его с сыновьями. Видимо, после отмены запретного определения Александр Сергеевич действительно почувствовал себя в силах добиться полной победы.

Смирнов был спокоен. Доверители – как дети, им все нужно разъяснять по нескольку раз. Потом возникают вопросы, надо обязательно ответить на них. После этого доверитель удалялся обдумывать все, что сказал адвокат. Потом приходит вновь – иногда ровно с тем же, о чем говорили изначально, либо не понимая аргументов адвоката, либо надеясь переубедить его – ведь многие считают, что они и их адвокаты одинаково хорошо знают юридическую материю. Тогда приходилось разъяснять все заново.

Именно так получилось и в этот раз.

Смирнов в подобных случаях обсуждал с отцами, которые решали бороться за проживание детей с ними, ряд непростых тем.

Его вопрос прозвучал неожиданно и довольно резко:

– Вы готовы обойтись без личной жизни?

– А зачем? – явно растерялся Рацимиров.

– Чтобы каждый день заниматься детьми, – сухо прокомментировал Георгий.

И вновь спросил, еще строже:

– Вы готовы обойтись без личной жизни?

– Ну… да…

Рацимиров заметно подрастерялся, услышав такой вопрос.

– Сколько?

– Ну… год… наверное… да…

И уверенно повторил:

– Да, год точно.

С его стороны это прозвучало как готовность к подвигу. Он явно ощущал себя настоящим героем, способным ради сыновей год обходиться без личной жизни.

Любуясь своей жертвенностью, он добавил:

– Ну и вопросы вы задаете, Георгий Юрьевич.

– Это еще не все, – так же сухо, как и раньше, ответил Смирнов.

И сказал:

– Год – мало. Не меньше пяти лет.

И, не давая Рацимирову оправиться от этого неожиданного заявления, нанес удар с фланга:

– Вы готовы каждый день отводить их в школу, а потом ходить туда по вызову директора, если дети что-то натворят? На допзанятия их возить? В поликлинику с ними ездить или ждать врача дома, если они заболеют? Каждый день кормить и одевать их, покупать им все нужное? Или пригласите няню и повесите на нее заботы о своих сыновьях? Не получится – вы за них будете ответственны, если они будут жить с вами.

Рацимиров сник. Георгий увидел, что ровно в этот момент тот как раз собирался сказать о няне – но понял, что теперь не стоит этого делать.

И он добавил, добивая возможные возражения доверителя:

– А ваша бывшая жена и ее адвокатесса будут все это контролировать, стремясь подловить любой ваш промах.

Смирнов нередко применял такую методику – напугать отцов всяческими лишениями, с которыми они должны будут смириться, если получат к себе детей – чтобы они сразу представляли все эти сложности и ограничения. И если, представляя их, они соглашаются продолжать борьбу за то, чтобы не просто встречаться с детьми, а чтобы те жили у них – тогда Смирнов брался за ведение дела.

Рацимиров выглядел озадаченным. Георгий понял, что к таким лишениям и трудностям он не готов.

Он оказался настолько растерянным, что даже не стал возмущаться – мол, да как такое возможно?! да что вы такое говорите?! да я пойду к вашим руководителям! Если доверитель позволял себе подобное, Смирнов без сомнений расторгал с ним соглашение и отказывался далее вести его дело. Подобные отказы происходили уже дважды. Руководители бюро кривились, но из уважения к стажу Смирнова молчали и отправляли доверителей, с которым он отказался работать, к другим адвокатам – более молодым и менее самостоятельным.

Но Рацимиров молчал. Чувства, которые отражались на его лице, были слишком противоречивы, чтобы сейчас их озвучивать.

Георгий видел, что доверитель балансирует между двумя равновеликими соображениями.

С одной стороны – дети. Сыновья. Продолжатели рода, если для него это значимо. Парни, которые вырастут и станут ему друзьями, ну или хотя бы младшими товарищами, или просто вырастут – но ведь они его дети. Нужно не потерять связь с ними, потому что если дать ей прерваться, восстановить ее потом, когда сыновья станут взрослыми, очень сложно – если вообще возможно – потому что для выросших без него сыновей он будет уже чужим человеком. Надо сберечь связь с ними. То есть – надо впрячься и все вынести.

Сам Смирнов как отец двух дочерей мог лишь предполагать, как важны для мужчин сыновья – но понимал это.

С другой стороны – ограничения, тяготы, хлопоты, беспокойства. Зачем? Ну есть и есть сыновья, если они его забудут, у него в новом браке когда-нибудь все равно родятся новые дети. И потом, было бы наследство, а кому его наследовать – всегда найдутся. Зачем лишать себя возможности нормально жить? Да и потом, на детей только лишние расходы – учебу оплачивать, квартиры покупать, на свадьбы подарки делать. Ему нужен этот балласт, в ущерб самому себе?

Нужен. Смирнов увидел, что в какой-то миг лицо Рацимирова будто бы прояснилось. Адвокат не раз видел у доверителей такое озарение – мимолетное, тут же тщательно не просто скрываемое, а прятаемое мужчинами, стесняющимися проявлять родительскую любовь к своим детям, и как будто бы краснеющими за то, что отцовство для них важно. Но он, Смирнов, успевает уловить этот миг понимания ими, отцами, что своих детей они любят, и несмотря ни на что готовы потерпеть тяготы ради того, чтобы хотя бы не потерять связь с ними. Именно поэтому они принимают решение бороться за детей – и обычно идут до конца.

Те, кто хочет «насолить бывшей», на какой-то стадии теряют интерес к судебному процессу – они либо просто устают от него, уже насладившись тем, как потрепали нервы «бывшей», либо не хотят нести расходы, которые требуется оплачивать по ходу судебного разбирательства, либо опасаются, что дело станет известным и это навредит им, либо забывают о «бывшей», утешившись в объятиях «нынешней».

Те же, кто борется за своих детей, потому что действительно любит их, не отступаются. Они ходят сами в судебные заседания, они отвечают на неприятные вопросы другой стороны, судей, прокуроров, сотрудниц опеки, они собирают документы, они, смущаясь, рассказывают, как учатся заботиться о своих детях, они переживают – потому что любят своих детей и боятся потерять их.

Рацимиров наконец сказал:

– Мне нужны мои сыновья. Мне важно не потерять общение с ними. Даша хорошо заботится о них, но я хочу всегда видеться с ними. Я хочу оставаться им настоящим отцом.

И добавил:

– И алименты платить буду.

Честь и хвала таким настоящим отцам, для которых дети – главное в жизни.

Смирнов, конечно, видел, что успешность обжалования запрета на общение его с детьми чересчур воодушевила Рацимирова. Тот решил, что его адвокат сметет все препятствия и преодолеет любые уловки его бывшей жены и ее адвокатессы, и ради этого стоит потерпеть ограничения. Но с другой стороны, он понимал, что нужно быть реалистом и твердо помнить все, что говорил адвокат. Если можно сохранить настоящее общение с сыновьями и тем самым остаться в их жизни – он сделает это.

Так что плодом этого разговора стала промежуточная победа: Рацимиров наконец-то поверил в своего адвоката.

Других заседаний в эти дни не было, поэтому можно было, ни на что не отвлекаясь, сосредоточиться на подготовке к встрече с Декабровой. Да и нужно было основательно разработать и позицию по делу: Георгий привык всегда выступать в правовом всеоружии.

Ничто в этом деле не радовало – ни доверитель, до их пор неприятный адвокату своей самоуверенностью, ни представительница другой стороны, отталкивающая его своим неприязненным отношением. И зачем он взялся за ведение этого дела? Он же вполне мог отказаться от него. Взялся ради того, чтобы защитить интересы детей, о которых в пылу взаимных нападений в подобных процессах забывают их собственные родители? Да, похоже, что только ради этого. Но кто он такой, чтобы вмешиваться и защищать чужих детей? Кто он такой, чтобы упрекать родителей в том, что они своей взаимно-ожесточенной борьбой вредят собственным детям? Он – всего лишь адвокат, к нему обращаются за помощью в трудной ситуации, и он либо помогает, если видит основания, либо отказывается помогать, если считает пожелания обратившегося человека незаконными или безнравственными.

Но семейные споры всегда с трудом балансируют на краю допустимой грани, потому что либо один супруг, либо – весьма нередко! – оба супруга так ненавидят друг друга, что стремятся как можно больнее ударить по бывшему любимому человеку. Тут они все средства заранее считают допустимыми, кроме, может быть, убийства – и то лишь потому, что отбывать наказание в тюрьме не хотят. Бывшие супруги зачастую так изощренно стараются подавить друг друга, будто каждый из них прошел курсы психологического уничтожения противника и теперь защищает дипломный проект, стремясь показать госкомиссии, что превосходно освоил все, чему его научили, и получить диплом. И споры вокруг детей – прекрасная площадка для демонстрации этих навыков, поэтому на ней бывшие супруги уже напрочь не заморачиваются нравственностью и безнравственностью: главное – побольнее ударить.

А вправе ли он оценивать нравственность? И что есть нравственность? Что – нравственно, а что – безнравственно? Каждый определяет по-своему, и планку ставит сам, причем, обычно для себя – пониже, а для других – повыше. Многие бывшие супруги даже не задумываются над тем, что поступают плохо, либо в принципе не видя этого, либо настолько зашориваясь ненавистью, что становятся неспособными увидеть переход ими грани.

Так и почему он должен оценивать это? Кто дал ему такое право?

Вот уж точно: работа есть работа, и ее нужно воспринимать просто как способ зарабатывания денег. А он уже вполне может позволить себе не браться за любое обращение – он уже заработал вроде бы довольно денег, чтобы не соглашаться работать по любому обращению – не хвататься за каждого клиента.

Так что же сподвигло его все-таки взяться за дело Рацимирова? Наверное, то, что ему показалось искренним стремление этого отца не потерять общение с сыновьями. А если он обманулся в нем? Если у Рацимирова на самом деле другие мотивы? Ведь после отмены запрета встречаться с детьми на протяжении процесса Рацимиров изменился – Смирнов отчетливо вспомнил, какой ненавистью к бывшей жене он стал пылать, требуя от своего адвоката судебной расправы над этой стервой. Лишь профессионализм Смирнова помог переубедить раздухарившегося доверителя, вдохновленного этой промежуточной победой.

В общем, подготовка к суду шла невесело – в непростых раздумьях. Но за день до суда Георгий смог собраться и заглушить все эти размышления. Поручение на ведение дела принято, общение с доверителем построено так, как надо, и детям действительно нужно помогать – стремясь хоть как-то защитить их на линии боевых действий между родителями.

Доверителю Смирнов сказал не приходить в суд – он хотел без его присутствия оценить обстановку в начале процесса.

Но Рацимиров и не стремился лично присутствовать в заседании.

В зале стороны разместились напротив друг друга. Декаброва тоже явилась одна – без доверительницы.

Замок в двери совещательной комнаты щелкнул, секретарь произнесла: «Встать – суд идет!», все поднялись, и из кабинета вышла судья.

Смирнов слышал о ней, но в процессе у нее до этого дня еще не участвовал. Довольно высокая, дородная, с обесцвеченным светлым каре, неподвижно расположившимся на ее голове, она смотрела на всех присутствующих прямо, уверенно, с легкой усмешкой – и с явным превосходством. Он слышал, что она довольно уважительно относилась к участникам судебных процессов, но при малейшем промахе так выговаривала стороне или ее представителю, что слушать это было крайне неприятно.

Интуиция подсказала Георгию, что Декаброва уже участвовала в процессе у этой судьи.

Судья величаво прошла от двери кабинета, царственно расположила себя в судейском кресле, красивым жестом поправив складки мантии, милостивым движением рук медленно открыла папку дела и снисходительно посмотрела на всех присутствующих.

– Рассматривается гражданское дело по иску Рацимировой Дарьи Васильевны к Рацимирову Александру Сергеевичу об определении места жительства детей, определении порядка общения с детьми и взыскании алиментов. Кто явился?

– Адвокат Декаброва, представитель истца.

– Адвокат Смирнов, представитель ответчика.

– Так, стороны не явились, – задумчиво произнесла судья. – Ходатайства до рассмотрения дела есть? Сторона истца?

– Нет, – как бы нехотя ответила Декаброва.

– Сторона ответчика?

– Да, уважаемый суд! – сказал Смирнов, поднимаясь со скамьи. – У меня ходатайство об определении порядка общения моего доверителя с сыновьями сейчас, во время процесса.

Декаброва, даже не дожидаясь предложения судьи высказать мнение по заявленному ходатайству, выкрикнула:

– Ваша честь, ответчик бьет своих сыновей, его нельзя оставлять наедине с ними без присутствия матери!

О как! Смирнов понимал, что Декаброва может придумать все что угодно, но то, что она уже сейчас сообщала об этом, как бы раскрывая свои планы, показывало, что она абсолютно уверена в возможности доказать это утверждение. У него даже на пару секунд появились сомнения – не бил ли действительно его доверитель своих детей, но он волевым усилием отогнал эти сомнения. Что еще у нее заготовлено, раз она так спокойно раскрыла столь сильный довод?

Или она намеренно старается подавить его?

Примечательно, что судья не одернула Декаброву.

Но нужно было обязательно реагировать на этот выпад противника, хотя бы кратко. Смирнов подавил все сомнения и коротко сказал:

– Это бездоказательное утверждение.

Судья посмотрела на Декаброву:

– Сторона истца сможет доказать утверждение о том, что ответчик бьет своих детей?

– Да, уважаемый суд, сможем! – уверенно заявила Декаброва.

– Суд, совещаясь на месте, определил отложить рассмотрение данного ходатайства стороны ответчика до представления стороной истца доказательств, подтверждающих ее возражения. Еще ходатайства есть?

Вот так вот – круто.