– Ну, тогда давайте встретимся у меня в офисе. Так, сегодня понедельник. Давайте в пятницу, или в следующий понедельник – раньше не могу.

– Давайте в пятницу.

– Хорошо.

Понимая, что Рацимировы не могут даже в одной комнате находиться, а не то что общаться, они с Декабровой условились провести переговоры вдвоем – без доверителей.

Смирнов приехал в ее офис вовремя. Когда в переговорную вошла Декаброва, Георгий невольно залюбовался этой дамой. Будучи немного выше среднего роста, она вошла с прямой осанкой и гордо поднятой головой, что показывало ее уверенность в себе – в то время как стильный деловой костюм черного цвета подчеркивал ее женственность. Но главное – лицо: оно притягивало взгляд собеседника как магнит. Ее большие голубые глаза смотрели прямо, подтверждая ее уверенность в себе и независимость, а также неоспоримо выдавая жесткий волевой характер. И то, что глаза выглядели как бы несколько удивленными, не могло ввести в заблуждение опытного собеседника: то удивление читалось как «И этим вы хотите меня обмануть?». Короткие светлые волосы холодного соломенного оттенка весьма органично сочетались с удивленным взглядом, и отдельные пряди, свободно ниспадающие на высокий лоб, дополняли создаваемый ею женственный образ. Однако Смирнов четко понял: красота этой женщины не может скрыть ее сложный характер – поистине стальной.

Георгий приветствовал ее:

– Здравствуйте, Элеонора Ивановна.

Декаброва ограничилась кивком и сказала:

– Перейдем к делу.

И ему стало понятно – волевой характер этой адвокатессы не может скрыть даже красота, а свою неприязнь к Рацимирову она, возможно, распространила и на его адвоката. Будет трудно. Но Георгий не показал виду, что отметил такое подчеркнуто холодное начало встречи.

– Да, перейдем. Ситуация, конечно, сложная…

– Сложная? – переспросила Декаброва, удивленно поднимая брови. – Ваш клиент – мерзавец. Вы согласны?

О как. Декаброва сразу занимает атакующую позицию. Но при этом она смотрела на него с улыбкой, как бы играя резкими словами.

Однако нельзя позволять ей подобные оскорбительные нападки на Рацимирова – как бы он ни поступил в отношении своей семьи.

– Элеонора Ивановна, прошу вас, давайте обойдемся без оскорблений в отношении моего доверителя. В распаде семьи всегда виноваты оба…

– Может быть, вы еще и ее обвините в том, что он изменил ей? – с вызовом заявила Декаброва, смотря на него прямым взглядом своих больших голубых глаз.

Но тут же сама отменила свой вопрос, добавив доброжелательно:

– Ну что мы с вами, Георгий Юрьевич, будет спорить из-за клиентов.

Георгий подавил вздох, понял: будет не просто трудно – будет очень сложно.

– Что бы там ни произошло, кто бы как ни поступил, сейчас Александр Сергеевич хочет договориться с Дарьей Васильевной об общении с сыновьями.

– Ну, давайте поговорим об этом. Но я не буду скрывать того, что ваш клиент поступил отвратительно.

Смирнов недоуменно молчал. Все, что он узнал об этой адвокатессе, говорило, что она высокопрофессиональный юрист. И сейчас она явно играла с ним. Ему самому Рацимиров тоже не нравился, ни характером, ни тем, как он поступил, но это же не повод высказывать ему свое недовольство его аморальностью.

Адвокатская Москва знала, что Георгий Смирнов очень консервативен и старомоден, и, будучи верным мужем своей единственной жены, в принципе отрицательно смотрит на супружеские измены – даже если они совершены мужем.

Тем временем Декаброва, видимо, настроилась конструктивно:

– Хорошо, поговорим о деле. Чего он хочет?

Ее голос звучал уже совсем спокойно. Хорошо же она умеет управлять собой.

– Он хочет видеться с обоими сыновьями два раза в месяц, по выходным. В их дни рождения он хочет проводить с ними по два-три часа. Все это либо по месту его жительства, либо на нейтральной территории. Забирать и привозить их он будет сам. Летом он хочет уезжать с ними с отпуск на две-три недели.

По лицу Декабровой стало понятно, что у нее вновь нарастало недовольство чрезмерностью требований Рацимирова, но она смогла справиться с ним.

Или же она изобразила подступающее недовольство, чтобы показать, что смогла справиться с ним. С такой волевой и умной женщины станется все.

Вслух она проговорила уже ровным деловым голосом:

– Я все передам клиентке. Но с нашей стороны непременное условие – регулярная уплата алиментов, и не пятнадцать тысяч рублей, как он, наверное думает, а реальная треть всех его доходов.

Слово «он» прозвучало довольно презрительно, а в целом фраза даже внешне выглядела угрожающе – настолько внушительно Декаброва произнесла ее.

– Хорошо. Я сообщу доверителю.

Договорились, что она позвонит ему, когда получит информацию от клиентки.

Покинув офис, Смирнов признался сам себе, что рад завершить эту встречу – так его отяготило общение с Декабровой, хотя она оказалась и не такой резкой и неприятной, как о ней говорили.

Но в любом случае шахматную партию по этому делу он начал, пусть и с хода е2…е4.

После его ухода та подумала полминуты, потом позвонила:

– Это Декаброва. Да, здравствуйте. Встретилась с ним, начали переговоры. Так что все по плану. Нет.... Нет! Не сомневайтесь. Дарья Васильевна, вы приняли правильное решение! Он же вам изменил! Чему он может ваших детей научить? Зачем он им? Вы сделали правильно, что выгнали его. Послушайте меня. Да, будем вести переговоры. Да, все сделано, теперь ждем. Все будет так, как я вам сказала.

Смирнов рассказал Рацимирову о состоявшейся беседе и спросил:

– Что думаете об алиментах?

– Ну, надо платить, – с явной неохотой ответил доверитель.

Это не удивило адвоката: очень многие мужчины пылали такой ярой ненавистью в отношении бывших жен, что под любыми предлогами, даже под угрозой уголовной ответственности, отказывались платить алименты – лишь бы не передавать экс-супругам никаких денег. Те, кто проигрывал процесс о разделе имущества, считали, что бывшие жены должны содержать детей за счет полученной доли и своих доходов. Те, кто нормально разделил имущество, просто не хотели ничего платить бывшим.

Смирнов не одобрял такого подхода, он считал, что алименты должны уплачиваться в любом случае – даже если отцу не давали общаться с детьми. Это была его принципиальная позиция.

Вот и сейчас он сказал максимально внушительно:

– Алименты нужно уплачивать, это ваша обязанность по закону.

– Знаю, знаю, – с некоторым раздражением ответил Рацимиров.

– Значит, обсуждаем эти две темы вместе?

– А мы можем как-то уйти от уплаты алиментов? – поинтересовался доверитель.

– Нет, – коротко ответил адвокат.

– Георгий Юрьевич, вы как будто не мой адвокат! – официальным тоном проговорил Рацимиров, и трудно было определить, упрек это или шутка.

Смирнов решил проигнорировать эту фразу.

– Что дальше? – спросил доверитель.

– Проведем переговоры – как уплачивать алименты и как организовать ваши встречи с сыновьями. Напишите мне ваши пожелания, как вы хотите встречаться с ними – с обоими одновременно, с каждым по отдельности. И я в переговорах буду стараться продавливать нужные вам формы, дни и время встреч.

– А получится? – с явным сомнением спросил Рацимиров.

– Не могу обещать, – честно ответил Смирнов. – Но раз договорились о переговорах – нужно использовать их.

– Ну, будь как будет, – проговорил Рацимиров.

Георгию показалось, что доверитель несколько легкомысленно оценивает ситуацию, мол, раз договорились о переговорах – значит, все получится. Поэтому он добавил так, чтобы Рацимиров четко услышал его:

– Александр Сергеевич, я должен сказать вам, что может произойти все что угодно. Я нисколько не доверяю той стороне.

Георгий говорил максимально уверенно.

– Да что теперь может случиться?

Рацимиров под впечатлением того, что начались переговоры с другой стороной, явно расслабился.

– Все что угодно, – еще более сурово повторил Смирнов. – Вас могут вообще лишить общения с сыновьями. Ваша жена и ее адвокат явно настроены серьезно.

– А как же быть? – несколько подрастерялся доверитель.

– Если что-то случится – сразу звоните мне: будем разбираться.

Смирнов, сам к тому не стремясь, оказался провидцем.

Через несколько дней, будучи в судебном заседании по одному из своих дел, он вынужденно пропустил восемь звонков от Рацимирова. Когда заседание завершилось, он тут же набрал его номер. Говорил тот быстро, громко и возбужденно:

– Георгий Юрьевич! Вы оказались абсолютно правы! Я хотел встретиться с детьми, написал Даше, а она вместо ответа прислала мне какое-то судебное определение! Сейчас я отправлю вам его.

Рацимиров так был огорчен и вместе с тем возмущен этим определением суда, что даже не догадался заранее направить его своему адвокату.

Через минуту это определение пришло в мессенджере.

Георгий вчитался: «рассмотрев иск Рацимировой … к Рацимирову … об определении места жительства несовершеннолетних детей … Михаила … года рождения и … Ивана … года рождения… с матерью, об определении порядка общения с ними, о взыскании алиментов … принимая во внимание … руководствуясь… суд определил: удовлетворить ходатайство истца, Рацимировой Дарьи Васильевны об обеспечении иска, запретить ответчику, Рацимирову Александру Сергеевичу, общение с несовершеннолетними детьми сторон Михаилом … года рождения и Иваном … года рождения… до вынесения решения и вступления его в законную силу».

Круто. То есть отца до конца процесса лишили общения с детьми. Надо бороться.

Через полминуты уже звонил Рацимиров. Сказать, что он был гневен – это выразиться очень мягко. Он просто метал молнии в адрес своей бывшей жены:

– Да как она смеет такое просить суд?! Как можно отца вообще лишить общения с детьми? Это же невозможно! А суд? Почему он повелся на ее доводы? Что это за суд такой?!

Георгий довольно быстро подустал слушать эти громовые раскаты, один ярче другого, поэтому вернул разговор в юридическую плоскость.

– Александр Сергеевич! Александр Сергеевич!

Со второй попытки ему удалось вклиниться в грозовой поток возмущенной речи своего доверителя.

– Я считаю, что определение незаконное, будем его обжаловать. Надеюсь, Мосгорсуд отменит его.

– Конечно, надо обжаловать! Разумеется!

Рацимиров произнес это так, будто иначе и быть не могло.

Потом он продолжил:

– Я алименты перестану платить! Я у нее заберу наших парней! Сыновья должны жить с отцом!

Георгий счел нужным обязательно прояснить:

– Александр Сергеевич! Напомню, что алименты вы обязаны платить, если только место жительства детей не определено с вами.

Он сказал это – и тут вспомнил поговорку про тушение костра бензином, потому что Рацимиров лишь еще больше воодушевился в своем гневе и распалился:

– Так давайте заберем у нее моих сыновей!

Георгий отметил, что в запале Рацимиров стал говорить о сыновьях «мои» – хотя раньше говорил о них «наши».

И он не унимался:

– Да! Помогите мне забрать сыновей! Она не должна их воспитывать, раз так поступает со мной!

Смирнова откровенно утомил затянувшийся эмоциональный разговор. Поэтому он решительно закончил его:

– Александр Сергеевич, я все обдумаю и напишу вам.

Георгий размышлял об ударе, нанесенном Декабровой. Очевидно, она подготовила его заранее. Теперь ясно, что не просто так, договариваясь с ним в понедельник о встрече, она сразу предложила пятницу – значит, она в первый же день недели подала иск, и ей нужно было убедиться, что тот принят судом.

Что ж, это было ожидаемо, противостоять этому он все равно не имел возможности.

Но неприятно осознавать, что тебя обхитрили, однако винить в этом можно лишь самого себя – что не проявил достаточно той настороженности, с которой нужно общаться с людьми, ничуть не доверяя им.

Георгий давно уже не надеялся на честность и порядочность в общении между адвокатами. И к тому же интересы доверителя – превыше всего, и адвокатская тайна их защищает, поэтому Декаброва в любом случае не должна была сообщать ему о подаче иска. Поэтому он злился на себя – за свою непредусмотрительность.

Растерянности у него не было – соперник сделал ход конем, нужно продумывать ответный удар. Скорее имелось раздражение после того, как в ответ на его шахматный ход противница выстрелила из ружья, да еще из-за угла.

Смирнов с грустью видел в подобных ситуациях, что враждующие родители зачастую ничуть не жалеют своих детей, не берегут их от психологических травм, которые неизбежны при втягивании их в борьбу. Хотя бы ради детей нужно сделать все, чтобы мирно договориться! Поэтому он и предлагал всегда переговоры. Но тут согласие Декабровой на встречу, как выяснилось, стало лишь прикрытием для успешной подачи иска, да еще с требованием запретить отцу видеться с детьми на время процесса.

Ну как же так можно поступать? Ладно, удар по бывшему мужу, но по детям – зачем?

Георгий вздохнул. Он слишком давно уже вел практику, поэтому знал, что такими вопросами не озадачивали себя ни родители, ни их адвокаты.

Смирнов подал частную жалобу на это определение. Декабровой он более не звонил, понимая, что ее согласие на переговоры изначально являлось уловкой. Конечно, он с досадой осознавал, что в этом раунде она обыграла его вчистую.

Да не просто обыграла – обхитрила, как опытный юрист «на раз-два» обманывает молодого начинающего «зеленого» юриста. И он понимал, что это его злит. Ну как он, с его опытом, мог так довериться другому адвокату? Потому что она женщина? Нет, он знал, что женщины обманывают еще изощреннее, чем мужчины. Тогда что – порадовался, что удастся все решить миром? Наверное, да; хорошо, когда так, ведь худой мир всегда лучше доброй ссоры.

Ну, ладно, есть так, как есть. Все предусмотреть невозможно. Хотя, конечно, он в силу своей порядочности зря не подстраховался – не посмотрел сайт суда. Впрочем, информация там все равно не сразу появилась бы.

В общем, Декаброва сейчас обыграла его. Ну да ничего, проиграно сражение – но еще не проиграна вся война.

Определение суда было отменено. Но процесс уже начался не слишком удачно. И он пошел сразу в пользу матери детей – судья явно проявила понимание к ней. И переговоры теперь бесполезны.

И очень неприятно было осознавать, что весь негатив связан с нею – с Декабровой.

Остросрочных дел не было, и Георгий предложил жене всей семьей вместе с дочерьми поехать на выходные куда-то, где еще по-зимнему снежно. Выбрали Ярославль, все организовали и утром в пятницу уже были там.

Древний город, поднявшийся на месте встречи знаменитого мудрого князя и дикого медведя и возвышающийся на пригорке под ясным зимним солнцем, сиял бликами на куполах старинных храмов, и множество отдельных снежинок мерцало алмазиками на прекрасно выметенных дорогах и чистых сугробах.

Спасо-Преображенский монастырь строгим белокаменным кремлем возвышался над мостом, по которому Московский проспект приводил гостей в исторический центр этого прекрасного волжского города, рядом с ним краснокирпичная Богоявленская церковь радушно приветствовала их изумительными изразцами, а далее уже памятник Ярославу Мудрому, будто сам князь, радушно приглашал их посетить его город.

Смирновы наметили культурную программу, но за три дня выполнить удалось от силы половину ее, да и то Георгий с женой один раз оставили дочерей в номере отеля и поехали смотреть достопримечательности вдвоем, но зато они провели прекрасные выходные вместе. Истинное счастье.

А вот теперь начиналась настоящая борьба.

Но решительно начать контрнаступление Смирнову помешал удар с тыла.

То, что Рацимиров чрезвычайно вдохновился одержанной победой, стало понятно уже по его приветствию в телефонной беседе через два дня.

– Здравствуйте, Георгий Юрьевич. Мы можем встретиться в ближайшие дни?

В голосе доверителя адвокат чувствовал претензию, но несущественную. Больше всего ощущалось горячее желание любой ценой добиться победы.

Нет, не так: больше всего ощущалось горячее желание разгромить врага.

Рацимиров явно жаждал мести.

Они встретились в офисе на следующий день.

– Я хочу, чтобы сыновья жили со мной. Я не желаю, чтобы они оставались с ней.

Понятно. Узнав о победе в Мосгорсуде и отмене незаконного определения, Рацимиров приободрился и отбросил охватившее его уныние. А затем он захотел мести за пережитое унижение и страх лишиться общения с сыновьями. И теперь он был готов не просто воевать – он жаждал сокрушить и разгромить свою бывшую жену.

Хорошо, что крушить хотя бы только в судебном процессе.

– Вы обязаны выиграть это дело. Сыновья должны жить со мной.

Надо же, как даже небольшой успех меняет людей. Еще недавно Рацимиров благоразумно понимал, что добиться проживания детей с ним невозможно – не присуждают российские судьи детей отцам, оставляют их с матерями, если только мать не опасна для них. А вот теперь он приосанился, почувствовав свою силу – и вновь включенным хорошо поставленным начальственным голосом стал требовать победы.

– Александр Сергеевич, мы с вами говорили…

– Да, я помню, вы мне говорили, что судьи оставляют детей матерям, – несколько нетерпеливо прервал Смирнова Рацимиров. – Но вы и про обжалование того определения в Мосгорсуде говорили, что мы можем проиграть – а мы выиграли.

Смирнова уже давно не удивляло то, что когда дело идет хорошо, доверители говорят «мы» – мол, «мы же вместе побеждаем», а когда все складывается неблагоприятно, то они как бы отстраняются, давая понять адвокату, мол, «это вы виноваты, это ваша проблема, и вы должны ее решить».

Важнейшее правило, которому старшие товарищи, опытные адвокаты, научили Георгия в первые дни в адвокатуре: главный враг – клиент. Слово «клиент» устарело, его заменили благозвучным «доверитель», но суть опасений ничуть не поменялась.