Глава шестая. Большая прогулка

1

Я осмотрел свою комнату и обнаружил, что пропали триста рублей, упаковка аудиокассет «Агфа», несколько импортных полиэтиленовых пакетов и две немецкие шариковые авторучки.

После этого мы сели завтракать. Яичница у Кушнера получилась довольно приличной. Я быстро проглотил свою порцию, допил кофе и, отодвинув грязную посуду, посмотрел на Мишку:

– Давай все с самого начала. И начистоту.

– Добрынин в нашем институте учился. На другом факультете и на два года старше, но его все знали. Он был заметной фигурой.

– В смысле?

– Комсорг, спортсмен. Во всех общественных мероприятиях участие принимал. Учился отлично. Его ставили всем в пример. Девчонкам он очень нравился, половина нашего курса в него была влюблена. А парни говорили, что он настоящий друг. Но если его подведешь, он никогда не простит.

– Прямо Павка Корчагин какой-то.

– Его так некоторые и называли. За глаза, конечно. На Павку он здорово обижался. У него вообще, как потом выяснилось, с идеологией было что-то не то… Нет, с иностранцами он не дружил и фарцовкой не занимался, но про партию всякое разное мог говорить и преподавателям каверзные вопросы любил задавать. Из-за этого его и отчислили из института. На истории КПСС схлестнулся с преподавательницей, наговорил ей чего-то. Кажется, про интернациональный долг и Афганистан. Я точно не знаю, я же не слышал, а слухов потом много ходило… Короче, его разбирали на комитете и постановили ходатайствовать об отчислении. Вроде бы из райкома партии такую установку спустили. Решили показательно наказать. Он же был комсоргом, должен был пример подавать, и вдруг такой случай… Родители за него вступиться хотели, у них связи серьезные, могли дело замять, в крайнем случае перевелся бы в какой-нибудь другой институт, где попроще, но он не позволил. И пошел в армию. Иногда от него приходили письма. Он не писал, где служит, но быстро догадались, что он попал в Афган, сам попросил, чтобы послали туда.

В октябре он вернулся. В институт долго не заходил. Мы уже знали, что он в городе, но никто его не видел. А потом он как-то приехал. Я, по-моему, первый встретил его. Не узнать было, он здорово изменился. Раньше веселый был, в любой компании первые роли играл, а пришел весь мрачный, замкнутый, подозрительный… Про Афган почти ничего не рассказывал. Сказал только, что ничего хорошего там не видел. И что был прав, когда с той преподавательницей разругался. Она, кстати, когда узнала, чем для него закончился их спор, из института уволилась… Общаться с ним стало почти невозможно. Но пару раз мы собирались.

– Мы – это кто?

– Человек двадцать нас было. С разных курсов, с разных факультетов. Кто-то с ним вместе учился, кто-то просто дружил. Один раз дома у него посидели – он после армии от родителей отдельно стал жить, у него бабушка умерла, он в ее квартиру и переехал. А один раз выбрались на природу, под Зеленогорск.

– Инга с вами была?

Кушнер посмотрел на меня исподлобья и, помедлив, кивнул:

– Они еще до армии познакомились. Ингу тоже многие знали. Самая красивая девушка на курсе! Половина девчонок по Добрынину сохла, а половина парней – по Инге. Только она всегда разборчивая была…

– А с Добрыниным у нее… что?

– Я точно не знаю. Может, они и встречались когда-то, но не думаю, что серьезно. Он ей из армии писал. Я думаю, если б у них что-то серьезное было, она бы как-то особенно переживала. Я бы это заметил. А она – как все.

– Дело ясное, что дело темное.

– Что?

– Ничего, продолжай.

– После этих шашлыков под Зеленогорском мы и не виделись. Все-таки с ним было трудно общаться. Пока трезвый, так ничего, а как выпьет – сядет в сторонке, молчит, и смотрит на всех таким взглядом… Ну, типа, вы тут, салаги, в тылу подъедались, пока я там за вас воевал… Конечно, его можно было понять! Только все равно неприятно. А вчера мне позвонила Инга, сказала, что Никиту убили.

– Откуда она это узнала?

– Понятия не имею, я как-то не догадался спросить. Перед этим она занятия несколько дней пропустила, я спросил, не связано ли это с убийством, и она сказала, что да, связано. Она не может жить дома, потому что за ней кто-то следит. Вроде бы даже нападение какое-то было, но она сумела отбиться.

– Где она сейчас?

– Я спросил, но она не сказала. Обещала еще позвонить. Это часа в три было, я как раз дома обедал. Я сразу бросился ее искать. С теткой ее поговорил. Она знает меня, но ничего не сказала, наплела что-то про родственников, к которым Инга уехала. Я не поверил. В общежитие наше скатался, там поискал, порасспрашивал. Никто ничего! Потом вам позвонил…

– Тебе.

– Что?

– Мы на «ты».

– Да, тебе позвонил. Только вот приехать не успел вовремя.

– На самом деле ты приехал исключительно вовремя. Сделай еще кофе, хорошо?

Я вышел в коридор и позвонил домой Мастеру.

– Это Костя.

– Как самочувствие?

– Терпимо. Я…

– Ты хотел узнать, на кого работали твои вчерашние друзья?

– Да. Это удалось выяснить?

– Удалось. Ни к убийству, ни к истории с твоей девушкой это отношения не имеет. А конкретную фамилию тебе пока знать не надо.

Я удивился такому ответу, но тут же нашел объяснение: очевидно, Мастер опасается, что могут подслушать. Значит, мне нужно побыстрее с ним встретиться…

– Я не хочу называть тебе фамилию, чтобы ты не наломал лишних дров, – опрокинул мои объяснения Мастер. – Когда придет время, узнаешь. А пока можешь забыть про этого человека.

Я мысленно выругался. Авторитет Мастера был для меня непререкаем, но сейчас он делал, по-моему, что-то не то.

– Между прочим, эти двое вчера обчистили мою квартиру. Они рассказали об этом?

В трубке наступила полная тишина. Ни шорохов, ни звуков дыхания. Ничего, как будто я позвонил в космос.

– Ты в этом уверен? – наконец спросил Мастер.

– Уверен!

– Я думаю, ты ошибаешься. Они понятия не имели, где ты живешь, и следили за тобой от клуба.

– Они начали следить за мной, как только меня освободили. С ними был третий, я его видел в окно.

– Нет, их было ровно двое. И о твоем существовании они узнали только вчера утром.

– Но я же видел третьего! И в квартиру ко мне кто-то залез.

– Я тебе еще раз говорю, что это с ними не связано.

– Хорошо, – сдался я, – с ними не связано. Я ошибся. Но у них можно уточнить… этот вопрос?

– Я думаю, что-либо уточнить у них сейчас затруднительно.

От этой фразы на меня будто могильным холодом из трубки повеяло.

– Ты будешь дома? Я позвоню часа в три-четыре. Возможно, будут какие-то новости. И не предпринимай пока ничего, жди звонка.

– Хорошо, – сказал я, вешая трубку.

Не предпринимай! Что ж мне сидеть и зализывать раны? Ждать, пока Мастер за меня все узнает? Вчера он спас меня, а сегодня привезет ко мне домой Ингу?

Кушнер смотрел в кухонное окно, делая вид, что разговора не слышал. Я сел за стол.

– Ты кофе налил?

– Стоит перед тобой, – вздрогнул Кушнер и снова, черт побери, начал краснеть.

– Миш, что у тебя за привычка такая? Чего ты все время краснеешь, как девочка перед трактором?

Не знаю, с чего мне пришел на ум трактор, но это неожиданное сравнение развеселило меня и успокоило нервы, слегка взвинченные разговором с Мастером.

– Ладно, не обижайся…

– Ничего, я привык. Я вот тут подумал сейчас… Мне кажется, я знаю, где может быть Инга. По-моему, она вчера звонила через межгород. А у нее родственница одна, совсем дальняя, живет в Коминтерне. Это городок такой на Ладожском озере. Я не знаю точного адреса, но Инга мне как-то показывала фотографию дома. Она туда ездила погостить прошлым летом.

– Чего ж ты раньше-то молчал?!

Я прикинул, как добраться до этого городка. Своей машины нет, и одолжить ее не у кого. Попросить Серого со мной прокатиться? Наверняка он сейчас занят своими делами и его хрен найдешь, а найдя – вряд ли уговоришь потратить полдня на поездку. Да и не хотелось мне быть ему должным, зная, что рано или поздно он попросит об ответной услуге в деле, балансирующем на грани закона. Если бы в Коминтерне планировалась маленькая война, я бы Серому позвонил. Но я был уверен, что таковой не предвидится. Если там что-то случилось, то случилось давно, так что сегодня мы либо отыщем Ингу, либо в Коминтерне ее не окажется, но в любом случае вести боевые действия ни с кем не придется. Подрядить такси? Не всякий таксист еще согласится, да и вряд ли это выйдет быстрее, чем на электричке. Так что надо брать ноги в руки и лететь на вокзал.

Я посмотрел на Кушнера. Он торопливо дохлебывал кофе. Без Кушнера не обойтись, только он может отыскать нужный дом. Да и вообще голова у него варит. Если мне, тьфу-тьфу-тьфу, снова не повезет, он придумает, как меня вытащить.

Я поднялся из-за стола:

– Поехали, прошвырнемся немного. Погода благоприятствует загородным прогулкам.

2

От Финляндского вокзала мы больше часа ехали на электричке, а потом долго ждали автобуса, чтобы добраться до Коминтерна. В старый пазик набилась уйма народу. Мы стояли в проходе, со всех сторон зажатые сумками и рюкзаками с консервными банками, бутылками водки, батонами докторской колбасы. Дорога оказалась извилистой, шла то через лес, то мимо уходящих до горизонта полей или через маленькие деревеньки, где приходилось притормаживать, чтобы пропустить неповоротливую телегу с дровами или вышедшую на проезжую часть корову. Двигатель надсадно ревел на подъемах, заглушая разговоры пассажиров и новости радиостанции «Маяк», которые слушал водитель. Остановок было мало, и на них почти никто не выходил и не садился.

– Следующая – Коминтерн, – через плечо крикнул водитель. Кроме нас с Кушнером все и так, по-моему, это знали.

Среди пассажиров началось шевеление. Кто-то стал протискиваться к дверям, другие занялись своими сумками и мешками или принялись переобуваться в резиновые сапоги. За окнами потянулись деревянные домики с высокими штырями телевизионных антенн, припаркованными у ворот «москвичами» и перевернутыми лодками во дворах.

На центральной площади стоял памятник Ленину. В одной руке Ильич держал кепку, другую вытянул вверх и вперед, очевидно, в направлении светлого будущего. На голове вождя мирового пролетариата неподвижно сидела ворона.

Автобус описал полукруг напротив памятника и остановился. Тротуар оказался сколочен из досок, которые скрипели и пружинили под ногами. Мы с Кушнером отошли в сторону и остановились, чтобы не мешать торопящимся пассажирам. Часть из них пошла через площадь, не обращая внимания на покрывающую ее от края до края жидкую грязь, другие двинулись вдоль домов, где было почище.

– Есть такая примета, – закрываясь ладонью от солнца, Кушнер посмотрел на памятник, – что он всегда указывает дорогу к винному магазину.

Я проследил за направлением руки Владимира Ильича и усмехнулся, прочитав на доме выцветшую вывеску «Продукты».

Двери магазина были заперты на большой висячий замок. Возле дверей стояли четверо парней моего возраста, выглядевших так, словно сошли с экрана фильма о лихих послевоенных годах: заправленные в сапоги темные брюки, кургузые пиджачки и кепки с квадратными козырьками. Когда один из них посмотрел в нашу сторону, у него во рту сверкнула золотая коронка.

– Так вот ты какой, Коммунистический интернационал, – вздохнул я и подтолкнул локтем засмотревшегося на памятник Кушнера. – Давай, Сусанин, веди!

Ориентиром для Мишки послужила церковь, возвышавшаяся над двухэтажными домами, обступавшими площадь. Прищурившись, Кушнер посмотрел на облезлый купол без креста, почесал щеку и неуверенно указал направление:

– Куда-то туда.

Пришлось идти мимо продуктового магазина. При нашем приближении четверка парней замолчала и проводила нас недобрыми взглядами.

Мы пошли по узкой грязной улочке, носившей громкое название Социалистическая. С обеих сторон тянулись одно- и двухэтажные бараки с кривыми дверями и немытыми окнами, с развешенным на веревках бельем во дворах. Прохожих мы не встречали. Кое-где, у самодельных гаражей и сараев, занимались своими хозяйственными делами угрюмые мужики. Один смолил лодку, другие что-то пилили или сколачивали. Искоса смотрели на нас и отворачивались, стоило мне заметить их интерес.

Дома становились все хуже. Сорванные двери, разбитые окна, кучи мусора во дворах. Четыре барака стояли сгоревшими. В боковую стену одного из них врезался грузовик. Или стена была от рождения хлипкой, или ко времени ДТП уже сильно выгорела, но грузовик частично ее проломил и, очевидно, застрял. Кабина машины пострадала от огня так, что теперь даже было трудно определить ее марку. А задние колеса кто-то сподобился снять, подставив вместо них закопченные кирпичи.

– Кино и немцы, – вздохнул я.

Неужели Инга в прошлом году отдыхала в этой дыре? Я бы не согласился здесь жить, даже если бы мне заплатили. Военный городок, в котором я вырос, тоже не отличался размерами и архитектурой, но там была дружелюбная атмосфера – а здесь каждая мелочь действовала угнетающе.

Вслед за сгоревшими домами на правой стороне улицы выстроились две шеренги обвешенных замками сараев, а потом началось поле, посреди которого застыл ушедший в землю ржавый трактор. Насколько я представлял, где-то там, за полем и окаймлявшим его густым лесом, и было Ладожское озеро.

– Кажется, сюда, – сказал Кушнер, поворачивая налево.

Я бы никогда не понял, что это улица, перпендикулярная Социалистической. Я бы подумал, что это обычный проход между домами. Но это была именно улица, называвшаяся Большой Советской.

– Почти как в Ленинграде, – усмехнулся я. – Московского вокзала тут, случайно, нет?

– Похоже, есть. – Кушнер указал вперед и вниз. Я поразился: из-под земли проступали рельсы узкоколейки. Сначала они были едва видны, потом поднялись выше, заблестели на солнце. Проступили и шпалы, так что идти посреди улицы, проложенной, как выяснилось, прямо поверх железной дороги, стало неудобно. Куда вели эти рельсы? Из чистого поля к разрушенной церкви, в которую упиралась Большая Советская?

Справа и слева от нас стояли два одноэтажных барака. Они выглядели прилично: чистые стены, целые стекла, по три машины у входа, среди которых даже затесалась какая-то иномарка неизвестной модели…

Я увидел Ингу. Она сидела перед окном и грустно смотрела на нас, подперев голову кулачком. В косынке и светлом платье она напоминала сельчанку, присевшую отдохнуть после утренней дойки и помечтать о женихе.

Я кинулся к дому. Инга вскочила, прикрыла рот рукой и бросилась от окна к двери комнаты.

Мы встретились в коридоре барака. Не давая ей ни слова сказать, я схватил ее, крепко прижал и принялся целовать. Сначала она неуверенно замерла, а потом жарко ответила на поцелуи. Косынка скользнула по ее волосам и упала к нашим ногам. Когда мы наконец оторвались друг от друга, у меня кружилась голова.

– Я знала, что ты приедешь ко мне…

– То же мне, нашла куда спрятаться!

За моей спиной деликатно кашлянул Кушнер. Инга вздрогнула, улыбнулась и сказала ему:

– Привет, Миша. Что ж мы в коридоре стоим? Пошли в комнату. – Подобрав упавшую косынку, Инга первой направилась к белеющей в полумраке коридора двери.

Из соседней комнаты выглянул лысый мужик в зеленой офицерской рубашке.

– Здрасте! – сказал я ему. Он не ответил, пробормотал что-то сквозь зубы и скрылся за своей дверью, громко лязгнув задвижкой.

– Не обращайте внимания, – сказала Инга, останавливаясь на пороге и пропуская нас с Мишей вперед.

Я огляделся. Комната была крошечной, меньше, чем кухня в нашей с мамой квартире. Один угол отгораживала полосатая занавеска, за которой, судя по проступающим сквозь нее очертаниям, висела одежда. Кровать с пружинным матрасом, стол у окна и два венских стула занимали почти все свободное место. В КПЗ, где я имел честь отбывать трое суток, было намного просторнее.

– Садитесь, – предложила Инга, комкая в пальцах косынку.

Я плюхнулся на кровать. Матрас взвизгнул и провис почти до самого пола. Кушнер сел на краешек стула. Инга осталась стоять, глядя то на меня, то на Мишку.

– А где твоя родственница?

– Она в Ленинград поехала, кое-что из продуктов купить. Наверное, завтра вернется.

– Наверное?..

– Раз сейчас не приехала, то, значит, завтра. Сегодня автобусов больше не будет.

– То есть нам до завтра отсюда не выбраться?

Инга внимательно посмотрела на меня и молча кивнула.

Я обдумал сложившееся положение. Самое главное, что я отыскал Ингу и что она жива и здорова. Переночуем здесь, ничего страшного. Не хочется обижать Мишку, но придется его куда-то спровадить, чтобы мы с Ингой могли нормально поговорить. Или пускай здесь сидит, в окно смотрит, а мы с ней пойдем прогуляться, достопримечательности местные посмотреть. Переночуем, а завтра первым автобусом в Ленинград. Если она будет сопротивляться, я увезу ее силой. Правда, вряд ли это потребуется, Инга ждала нашей встречи не меньше, чем я.

Только надо обязательно позвонить Мастеру. Хотя бы в двух словах обрисовать ситуацию и узнать, нет ли у него новостей.

– Тут есть телефон?

– Только на почте. И еще у Валентина Авдеича, но он сейчас на работе.

– А где она, ваша почта? Там, где Ленин стоит? – Я поднялся с кровати. – Пойду прогуляюсь.

Кушнер тоже вскочил. Я похлопал его по плечу:

– Отдыхай, я дорогу найду.

Инга нерешительно спросила:

– Ты не сможешь зайти в магазин? Я картошку поставлю, но больше совершенно нечем вас угостить. Даже хлеб кончился. Может, его в магазин привезли? Сегодня к вечеру обещали, если машина не поломается.

– Магазин-то вроде закрыт. Или у вас еще один есть, а не только на площади?

– Есть, и не один, но они еще дальше. А на площади должен открыться. Тетя Зина его всегда вечером открывает, даже если не привезут ничего.

– Хорошо, я посмотрю. Только денег не надо, у меня свои есть! – Инга протянула мне десять рублей, и я оттолкнул ее руку. – Лучше дай переодеться во что-нибудь, а то я вон, смотри как изгваздался. И весь пол тебе затоптал…

Инга дала мне полосатые брюки с лоснящейся задницей, кирзовые сапоги, новенький ватник с солдатскими пуговицами. Брюки я не стал надевать, заправил джинсы в сапоги и сменил куртку на ватник.

– Как, похож я на местного аборигена?