– У него был нож, – сказал я.

Мастер молча похлопал себя по одному из карманов.

Я поискал палку, которой меня колошматили. Она откатилась к плинтусу и лежала, не привлекая внимания. Я поднял ее и подумал, с кого бы начать. Мастер положил руку мне на плечо:

– Не надо этого делать.

– Да они…

– Они получат свое. Сейчас за ними приедут. Тем более что ты сам виноват.

– Я?!

– Ты дал застать себя врасплох.

Если б не Мастер, я бы их, наверное, убил. Мне было плевать, насколько я сам виноват и кто за ними приедет, чтобы наказать по заслугам. Если бы Мастер вышел за дверь, я бы разломал палку об их вонючие головы, а потом засунул бы обломки им в задницы и вряд ли бы когда-нибудь стал об этом жалеть. Но он не уходил, он скрестил руки на груди, встал у стены и сказал:

– Между прочим, никакие они не «афганцы», а Добрынина знали не больше, чем ты.

– Откуда вы знаете, что они мне говорили?

– Это было понятно. Настоящие «афганцы» сейчас за ними приедут. Они очень сильно не любят, когда к ним кто-то примазывается.

В подтверждение слов Мастера издалека донесся шум автомобильного мотора. Он прислушался и велел Кушнеру:

– Иди встреть.

Мишка торопливо выскочил за дверь, споткнувшись о высокий порог.

– Тот, – Мастер кивнул на Дёму, все так же сидевшего с опущенной головой, – вообще в армии не служил. Приехал из Днепропетровска, там был судим за грабеж, получил три года условно. А этот, Герасимов, – он кивнул на второго, – мастер спорта по вольной борьбе, осенью вернулся из армии, служил в пограничных войсках.

Герасимов застонал и приподнял голову. Я шагнул к нему и замахнулся палкой:

– Где Инга?

– Не знаю, – реакция у него была заторможенной, а голос плавающим, под стать взгляду – верные признаки сотрясения мозга.

Я ударил его по плечу, защищенному толстым бушлатом:

– Где она? Где? Говори, сука, убью!

– Я не знаю. Мы искали ее… Не нашли… Она куда-то пропала из дома.

– Ты мне говорил, что она здесь!

Я чувствовал спиной неодобрительный взгляд Мастера, но продолжал колотить Герасимова по плечу, шее и голове. Удары, правда, были не очень сильными, в последний момент я все-таки придерживал руку, хотя и замах, и выражение моего лица были что надо.

– Я тебя… хотел напугать. Ее нету здесь, честно. Хватит, пожалуйста! Ее нет… Если б я знал, где она, я бы сказал…

– Он не врет, – сказал Мастер.

Я в очередной раз замахнулся, но бить не стал. Сломал палку об ногу, бросил обломки и обернулся к Мастеру:

– Значит, они его сами убили.

– Нет. Их просто наняли.

– Кто?

– Узнаем.

К дому подъехала машина. Сквозь закрывающие окно тряпки было видно, как мазнули по стене лучи фар. Двигатель смолк, хлопнули двери, я услышал неразборчивые голоса: взволнованный Кушнер отвечал на чьи-то вопросы, что-то вроде: «Да, мы вас ждем…»

– Присмотри за ними. – Мастер вышел из комнаты.

Я развернулся к Герасимову. Он чуть приподнялся на локтях и смотрел на меня, как загнанный зверь. После случившегося глупо было жалеть его, но я почувствовал именно жалость. Мне вдруг стало понятно, что мои испытания – ерунда по сравнению с тем, что ждет их. По крайней мере я остался жив, отделавшись испугом и синяками. Им в лучшем случае переломают все кости. Бывший пограничник тоже это понимал. Ему явно хотелось попросить меня: «Отпусти», но он видел, что я не смогу этого сделать, даже если мне очень захочется.

– Чего вам от меня было надо?

Герасимов поморщился и собрался ответить, но я так и не узнал, что он хотел мне сказать. В комнату вошли Мастер и невысокий широкоплечий мужчина. Штатский костюм с белой рубашкой сидели на нем, как парадная офицерская форма. Он крепко пожал мне руку, но не представился. Подошел к Герасимову, встал над ним, разглядывая. Герасимов закрыл глаза и опустил голову на пол. Мужчина обернулся и кивнул Мастеру.

– Иди на улицу, подожди там, – сказал Мастер.

Я вышел. Дом действительно оказался типичным дачным строением из вагонки, с двускатной шиферной крышей. Он стоял на отшибе. С одной стороны чернел лес, с другой, на значительном расстоянии, светилось несколько окон. От дороги участок ограждал покосившийся забор. Ворота были распахнуты, впритирку к дому стояли какие-то светлые «жигули», а ближе к воротам – уазик-«таблетка» защитного цвета, заехавший задом. Фары тускло горели, освещая участок дороги, на заднем борту краснел один габаритный огонь. Я попытался рассмотреть номерной знак и увидел, что он замазан грязью. Возле уазика курили и тихо переговаривались трое парней. Из темноты вынырнул Кушнер. Подходя ко мне, он споткнулся.

– Спасибо тебе еще раз. – Я пожал ему руку.

3

Мастер довез нас до моего дома. Остановил «опель» перед подъездом и включил внутрисалонный свет:

– Держи.

– Что это? – Я посмотрел на пакетик, который он мне протягивал. Под тонким полиэтиленом виднелись высушенные листки, веточки, маленькие черные цветки.

– Завари половину в стакане воды, дай минут пять настояться и выпей. Вторую половину выпьешь утром. Это поможет успокоиться и восстановиться. А ты, Миша, переночуй у него. Завтра обо всем поговорим. И девушку твою спасать завтра поедем. На сегодня хватит приключений. Все равно неизвестно, где ее искать.

– Надо было у этих спросить.

– Эти не знают. Держи!

Я взял пакетик и посмотрел на Кушнера, сидевшего сзади:

– Едь домой, не надо со мной ночевать. Что я, баба, что без сиделки не обойдусь?

– Так будет лучше, – твердо заявил Мастер, и Кушнер вылез из машины вслед за мной, неся мою спортивную сумку.

Мы поднялись в квартиру. Дверной замок открылся как-то очень легко, но я не обратил на это внимания. Увидев свое отражение в зеркале, остановился. Да-а, видок еще тот! Губы раздуло, на висках и скулах царапины, белки глаз густо налились кровью, а под глазами наметились темные полукружья. Удары по голове не прошли даром, СГМ² я заработал, но, видать, не самое сильное, раз могу твердо стоять на ногах.

Я вспомнил про фотографии и сунул руку в карман. Так и есть, пусто! Остались у Дёмы с этим долбанным пограничником. А теперь в чьих руках? Навряд ли их получится вернуть. Что ж, опять сам виноват, надо было раньше вспомнить.

– Чего стоишь? Проходи! – Я включил свет на кухне.

Помявшись, Кушнер сказал:

– Мне надо позвонить маме.

– Звони, вон телефон.

Он подошел к аппарату, стоявшему в коридоре на стиральной машине, неуверенно снял трубку. Видимо, ему не хотелось, чтобы я слышал его разговор. Или не знал, как объяснить, что не придет ночевать.

Я зашел на кухню, закрыл дверь. Подбросил на ладони пакетик, который дал Мастер. Неужели эта сушеная пыль мне поможет? Я поставил на плиту чайник, высыпал половину пакета в стакан и стал ждать. Из коридора доносился приглушенный голос Кушнера. Объяснение с матерью давалось ему нелегко. Моя мама, наверное, сегодня звонила, а меня опять не было дома. Знала бы она, где я был и что со мной делали! Хорошо, если она, как и собиралась, задержится в Новгородской, и к ее приезду я приведу себя в божеский вид.

Я сел за стол и опустил руки на голову. Сегодня мне досталось так крепко, как не доставалось ни разу. Жил, никому не мешал, тренировался себе потихонечку, а тут противогаз на голову и палкой по ногам… Я, конечно, за приключения, но хотелось бы самому выбирать их продолжительность и остроту.

Кушнер продолжал говорить. Чайник вскипел, я заварил в стакане лекарство. У него был горький и густой запах, насыщенный темно-коричневый цвет. Я сжал ладонями стакан и, сколько мог, терпел горячее стекло.

Вошел Кушнер. Вид у него был слегка виноватый.

– Что сказали родители?

– Мама переживает, чтобы я поел хорошо.

– А папа?

– Папа давно в Израиль уехал. Я почти и не помню его.

Я не нашел ничего лучшего, чем многозначительно покачать головой. Что я хотел этим сказать – черт его знает.

– Жрать будешь? Там, кажется, пельмени остались. Только сам их вари. – Я принюхался и отхлебнул из стакана.

– Я бы поел.

– Чайник горячий. Кастрюлю бери, какая понравится.

Кушнер вытащил из морозилки коробку с пельменями и загрохотал посудой в подвесном шкафу.

– Сколько варить?

– Сколько съешь, я не буду. Так как вы меня нашли, я так и не понял?

– Это Мастер нашел. Я приехал к клубу, когда вы только что ушли. Он мне сказал, какой дорогой вы могли пойти. Я хотел догнать, побежал через стройку и увидел, как эти двое грузят вас в багажник машины. Я… Я подумал, что все равно с ними не справлюсь, что если я на них нападу, то нас просто обоих увезут и никто не узнает, что с нами случилось…

Кушнер стоял у плиты. В кастрюле давно булькала вода, но бросать пельмени он не спешил. Шея и уши побагровели, а по напряженной спине можно было прочитать все его мысли. Он боялся, что я обвиню его в трусости.

Я сидел, прихлебывал лекарство и ждал продолжения.

Кушнер уронил в воду пельменину. Она стукнулась о дно эмалированной кастрюли. Он вздрогнул и закончил рассказ:

– Я запомнил номер их машины и побежал к Мастеру. Он хотел ехать один, но я уговорил его взять меня с собой…

– Понятно… Знаешь, Миша, ты молодец. Ты все правильно сделал. Ты бы с ними действительно не справился. И сидели бы мы сейчас вдвоем, слоников на даче изображали.

– Честно?

– А как ты сам думаешь?

– Спасибо.

Я допил лекарство. Я наклонился, растер отбитые ноги. Попытался вспомнить, о чем еще хотел спросить Кушнера. Мысли путались, я не мог ухватить главного. Странно, неужели это трава так подействовала?

– Миш!

– А?

– Хватит меня на «вы» называть. Понял?

– А как надо?

– По имени.

– Хорошо…

Тут я уснул. Прямо за столом, уронив голову на руки. Когда Кушнер тащил меня на кровать я вроде проснулся и потребовал, чтобы он отцепился. Кушнер накрыл меня одеялом, погасил свет и ушел.

Под утро мне приснилась полная дребедень. Дёма и пограничник Герасимов насиловали Ингу. Сперва она сопротивлялась и орала, а потом ей понравилось. Они вытворяли втроем такие штуковины, что смотреть на это не было никаких сил. Я проснулся, тяжело дыша и обливаясь потом.

За окном было светло. Я посмотрел на часы: половина десятого. Избитое тело болело, хотя и далеко не так сильно, как можно было ждать. Я решительно встал, открыл пошире окно и принялся делать зарядку.

Во время зарядки я и заметил, что дверь шкафа приоткрыта и из нее торчит рубашка, упавшая с вешалки. И будильник стоял не на своем месте, и книжки на полке выглядели как-то не так. Мишка, что ли, чего-то искал? Других мыслей мне в голову не пришло. Я продолжил делать зарядку, с каким-то непонятным удовольствием задавая себе нагрузку большую, чем обычно, прихватил комплект чистого белья и отправился в душ.

Кушнер спал в кухне, поставив в ряд четыре жесткие табуретки. Зайти в комнату матери он, стало быть, постеснялся. Это меня потрясло… Хотя я на его месте поступил бы, наверное, так же.

Я пробыл в душе недолго, но, когда вышел, увидел, что Кушнер уже встал и хлопочет возле плиты.

– Привет! – сказал я.

Он обернулся:

– Доброе утро. Как самочувствие?

– Терпеть можно.

– Вы… Ты яичницу будешь?

– Давай.

Я прошел в комнату, сменил халат на старые спортивные штаны и растянутую футболку. Заглянул в шкаф: кроме рубашки, еще несколько вещей оказались сброшены с вешалок.

– Ты чего там искал? – спросил я, войдя в кухню.

Кушнер обернулся с непонимающим видом:

– Где?

Я не стал уточнять. Мне вдруг стало понятно, что Кушнер ничего не трогал, а в моей квартире побывал посторонний. Я вспомнил, что дверной замок вчера открылся странно легко. Провожаемый непонимающим взглядом Кушнера, я кинулся в коридор.

Механизм замка теперь работал по-новому, как будто его вычистили и смазали, а вокруг скважины я разглядел несколько свежих царапин. Значит, у меня действительно были гости… Менты? Но ведь они уже провели обыск…

Я вспомнил про странный звонок после моего выхода из тюрьмы и про незнакомого парня, которого видел в окно. Он еще так странно держал руки: в задних карманах штанов… Ко мне приходил убийца Добрынина? Что он хотел здесь найти?

Я бросился в комнату матери. Здесь похозяйничали основательнее. Содержимое шкафа почти полностью выгребли на пол, запирающийся ящик комода взломали. В этом ящике должны были быть деньги – я не знал точно, сколько, – и берестяная шкатулка, в которой мать хранила обручальное кольцо отца, две пары сережек старинной работы и перстень с рубинами, подаренный отцом на годовщину их свадьбы. Драгоценности и деньги пропали, шкатулка с оторванной крышкой валялась возле комода.

У меня потемнело в глазах. Я поднял берестяные обломки и долго вертел их в руках, пытаясь представить, как расскажу матери о случившемся.

Кушнер постучал в дверь.

– Да!

– Все готово… – Он заглянул в комнату и осекся. Растерянным взглядом оценил беспорядок и посмотрел на меня.

– Это…

– Меня обокрали.

– Когда?

– Надеюсь, не пока мы спали.

Кушнер стремительно начал краснеть. Видя это, я почувствовал раздражение. Что у него за манера такая, чуть что – сразу в краску? Ему-то чего переживать? Он что, забыл закрыть дверь, когда мы пришли? Или я обвинил его в краже?

– Надо заявить в милицию, – сказал он. – Я слышал, квартирных воров часто находят.

– Надо…

Я представил, как буду писать заявление. Меня спросят, где я был вчера вечером, и мне придется что-то изобретать. Допустим, скажу, что был в «Сказке», весь вечер сидел и пил пиво; Светка это подтвердит. Когда я вернулся домой? Ночью? И ничего не заметил? Пришел утром? А у кого ночевал? И что у меня с лицом? Упал с лестницы? Нарвался на хулиганов? Мастер спорта по самбо, чемпион, каратист – это ж каких хулиганов надо было найти, чтоб они так меня разукрасили? А почему я о драке не заявил? Потому, что отбился, а жаловаться на мелкие неприятности мне мужская гордость не позволяет? Может, стоит проверить, не поступило ли от них заявлений? Может, это не ко мне, а я к кому-то пристал?

На месте ментов я бы в первую очередь заподозрил в краже себя. Мать уехала в гости, а ее сыночек, которому, кстати, давно пора в армию, тут слегка загулял. Когда собственные деньги на пиво и девочек кончились, он запустил руку в семейный бюджет…

Чем плоха версия?

– Нет, Миша, не будем мы никуда заявлять. Сами во всем разберемся.