Разговора у Ваньки и сестер с их арендаторами домов на Больше-Хлыновской не получилось. Ни в какую они не хотели съезжать – деньги де у нас до конца года плачены, вот и будем в ваших хоромах гостей веселить до самого последнего денечка, а только потом выселимся и девок своих с собой заберем. Девки у нас в Вятке почитай самые лучшие, искусству любви обученные. Не только по-нашему могут, но и даже французской любовью владеют.
О передаче своего промысла сестрам Ивана слов даже не было. Рассорились, разлаялись Ванька и содержательницы. Они даже какую-то пьянь и рвань подзаборную кликнули и пришлось Ванюше кулаками помахать, ножик из-за голенища достать. Ходил он сейчас, злился и фингалом под глазом народ смешил.
Не хотят по-хорошему, будем по-плохому. Решили Ванька с сестрами баб тех со света сжить.
– Ванюша, надо к соседу нашему, татарину за помощью обратиться. Душегуб он известный, каторжанин. Денежек ему сунем и баб он уханькает по-тихому, – Мария опять Ивану дельный совет дала.
– Зови его на завтра. Стол накроем, посидим по-людски, а я с ним и переговорю, – согласился Ванька с Марией.
Та головой кивнула. Только юбка взвеяла убежала.
На следующий день в доме Ваньки сестры стол накрывали по-праздничному. Самим-то можно хоть чем перекусить, а тут гость. Нельзя в грязь лицом ударить.
Главным украшением стола бутылка с рыжиками являлась. На весь свет вятские рыжики известны. В Париже такая бутылочка дороже любого шампанского стоит. Сам царь-батюшка император всероссийский на стол их не гнушается ставить, а очень даже приветствует. Ну, а Ванька чем хуже – тем более эти рыжики для себя деланы, а не для продажи.
Правильно засолить рыжики не сложно. Собранные грибы мыть и замачивать не надо, а только очистить осторожно требуется от прилипших иглиц и прочего мусора. Далее грибки надо протереть чистым полотенцем, и слоями уложить под гнёт пересыпая крупной солью. Укроп и чеснок добавлять не надо – аромат рыжиков это убивает. В бутылках солили самые отборные, те что не ломаясь сквозь горлышко проходили. Откроешь такую бутылку – как в осеннем лесу аромат…
Рядом с рыжиками разместились истобенские огурцы. У сестер в огороде огурцы тоже росли, но это же истобенские… По всей России из села Истобенского плывут по рекам вятские огуречные караваны. Там не только земля особенная, но и много других секретов знать надо чтобы огурчик хрустящим и ароматным получился.
Солят истобенский огурец в еловой бочке. Каждая досочка в той бочке без единого сучка. Хоть один сучок в бочке попадется или сосновая досочка – всё, уже совсем не тот продукт. Бочки должны быть достаточно большие – чтобы от восьми до девяти пудов огурцов входило. Больше или меньше – опять уже не то. Бочка должна быть хорошо промыта и окурена можжевеловым дымом. После этого укладывают в бочку слоями средние – не больше десяти – двенадцати сантиметров, крепкие, пупырчатые огурцы, перекладывая их листьями дуба, чёрной смородины и вишни, веточками можжевельника, хреном, укропом и чесноком. Затем огурцы заливают рассолом, закрывают крышкой и везут бочки к окрестным ручьям. Ключи около села бьют, поэтому вода в тех ручьях даже летом холодная. В ручьях роют огуречные ямы и хранят в них бочки. В проточной истобенской ключевой воде, при постоянной температуре, без доступа воздуха и получается огурец непередаваемого вкуса и хрустит он совершенно по-особому. Под видом истобенских пытаются продавать разные жулики и другие огурцы, но кто хоть раз настоящие попробовал – подделку отличит. Не дешевы они, но у Ваньки и сестриц же гость – вот и потратились.
Из покупного ещё на столе были нолинские пряники. Куда там до них тульским. Куполообразные, с тонкой деликатной корочкой по всей наружности. В Нолинске пять пряничных фабрик, но Ванька любил пряники именно производства купца Ивана Стрижева. У каждой фабрики свои секреты, пряник своего вкуса. Те, другие, тоже хороши, но Ивану почему-то по душе больше именно стрижевские…
Остальное наполнение стола сестрами Ивана было приготовлено. Во-первых, присутствовала здесь губница. Как без неё. Вятчане грибы губами зовут, отсюда и название блюда. Для губницы Евдокия грибы как обычно нескольких видов взяла – белые, подосиновики и подберезовики. Покрошила их, обжарила в большом количестве сливочного масла и только потом добавила воды. Иначе не губница получится, а не пойми, что. Как закипать начало добавила моркови, лук и картошку. Потом сами едоки уже у себя в тарелке добавят сметанки и посыплют зеленью. Ванька ещё любил добавить подрумяненной на сковородке ржаной муки. Так, говорил он, сытнее получается и вкус немножко орехом отдает.
Орех не орех, а вятская рожь хороша. Не даром говорят, что Вятка – хлеба матка. Ванька как-то сестрицам рассказывал, что нашу рожь даже в Северную Америку отправляют. Бог с ней, с Америкой, пусть кушают на здоровье. Из нашей вятской ржи самый вкусный квас получается. Варят его по особому рецепту уже почти тысячу лет, а всё не напьются. Так Евдокия думала, когда губницу варила.
Евдокия губницу, а Прасковья осердницу готовила. Тушеная это картошка с куриной печенью. Печень-то рядом с сердцем находится – вот вам и осердница.
Мария по тетере была мастерица. Варила она её во время поста, ну и для особых торжеств. Каша эта из гречки и пшена делается, Ванька и сестры её хлебали только за ушами пищало…
Александре поручено было тепню приготовить. Квас в избе Ваньки не переводился, сыпь в него толокно, соли и сахара чуток добавь, перемешай до густоты, чтобы ложка стояла и сформируй на блюде горкой. Всего и дел- то. Некоторые ещё мёдом сверху поливали, а по Александре – и так сойдёт. Не любила Александра готовить, вот ей тепня и досталась. Куда уж проще, испортить продукты при её приготовлении трудно.
Пирогов Прасковья ещё пресных напекла с морковкой, горохом, грибами, блины тоже не забыла. Для блинов помакушки сделала. Сварила яйца всмятку, перемешала белок и желток, немного посолила, залила всё растопленным горячим сливочным маслом и готово. Макай себе блины и ешь.
Да, наливашки ещё на столе были. Пироги такие открытые в виде широкой и высокой ватрушки.
Наливочки покупные и свой самогон Ванька тоже на скатерочке разместил.
Вскоре и званый в гости татарин подошел.
Застолье растянулось до вечера. Где-то ближе к его окончанию Ванька с татарином и переговорил об арендаторшах. Сумму за успешное исполнение заказа озвучил. Татарин долго не думал, цену за свою работу в два раза больше назвал, чем Ванькой предложенная. Поторговались и пришли к согласию.
О сроках выполнения работы ещё татарин спросил. Ванька ответил, что чем быстрее – тем лучше, но торопиться тоже не надо. Главное – чтобы всё было шито-крыто, никакие ниточки от пропажи содержательниц публичных домов к Ивану и его сестрицам не вели.
Где-то через неделю в дом Ваньки делегация из проституток, что в сестриных домах на Больше-Хлыновской у содержательниц проживали, явилась. Пропали де, наши хозяюшки, вот уже третий день. Что одна, то и другая. Нет ли у Ивана и сестер какой о них информации? Может ведают, куда они уехали или ещё что с ними приключилось? Без содержательницы дом терпимости работать не может – прикроет полиция их лавочку и пойдут они побираться по миру.
Ванька и сестры только руками разводили – ничего они про названных дам не знают, первый раз об их пропаже слышат. Идите, девицы, с такими вопросами в полицию. Делегация удалилась, а Ванька с сестрами стали развития событий ждать.
Пока суть да дело, Евдокии тридцать пять стукнуло. Переиграли Воробьевы немного свои первоначальные планы и во врачебно-полицейский комитет были поданы прошения от Прасковьи и Евдокии Воробьевых, крестьянок Слободского уезда Стуловской волости деревни Болотовская, на открытие в собственных домах на Больше-Хлыновской улице домов терпимости. Старые де содержательницы куда-то пропали, а значит для законного ведения дел нужны тем публичным домам новые хозяйки. К заявлениям были приложены характеристики, где Прасковья и Евдокия описывались со всех сторон положительно, хоть в святые их зачисляй.
При рассмотрении этих прошений – дать положительный ответ или отказать – решено было за одним и состояние тех домов проверить. Как они содержатся и что в них творится. Поручено это было Ивану Афанасьевичу. Кому как не городовому врачу эту работу исполнять.
Начал выполнять порученное Иван Афанасьевич с дома Прасковьи Воробьевой на Больше-Хлыновской улице. Дом тот был двухэтажный, деревянный, комнаты имел сухие и светлые. Насчитал их Иван Афанасьевич пятнадцать. Во всех проживали проститутки, что у прежней содержательницы трудились. Отдельной комнаты для осмотра публичных девиц в доме Иван Афанасьевич не нашел, инструментов для этого тоже не имелось. Возможной будущей содержательнице он настоятельно рекомендовал их скорейшим образом приобрести и даже перечислил, что должно быть куплено. Та на бумажку всё записала, о будущих тратах посожалела, но обещала исполнить данное требование.
Вход в публичный дом был устроен со двора, на окнах имелись ставни – всё как по требованиям положено. Были и недостатки – девки помои лили прямо на двор, хотя имелась правильно устроенная помойная яма и она была не переполненная. Комнаты свои девицы содержали тоже не аккуратно. Тут уж пришлось Ивану Афанасьевичу свой блокнот достать и записать, что в комнате проститутки Анны Воробьевой простыня грязная, в комнате проститутки Шорниной на стене тараканы во множественном количестве, в комнате проститутки Бушуевой матрац грязный, под простыней окурки, на постели валяется грязная кофточка и какие-то тряпки, стены грязные, обои порваны, в комнате проститутки Носковой на матраце окурки, под матрацем грязное бельё и чулки, на подоконнике грязные тряпки, обои изорваны, в комнате проститутки Анисимовой – на стене сплошь тараканы, на грязном матраце лежит чистое бельё… По всем пятнадцати комнатам Иван Афанасьевич замечания сделал, Прасковья при этом кулаком девкам грозила и ругала их матерно. Головы ещё обещала оторвать и в одно место засунуть.
Во дворе уже стоя, обещала Прасковья комнаты девок привести в божеский вид в течение дня.
Куры ещё по двору дома терпимости во множестве ходили, но это правилами не запрещалось, и Иван Афанасьевич по этому поводу замечаний не сделал. Через пару дней он пригрозил ещё раз дом осмотреть, а если какой непорядок выявит – не будет удовлетворено прошение Прасковьи, пусть она тогда на себя и обижается.
Далее Иван Афанасьевич обследовал дом Евдокии Воробьевой. Находился он на углу Больше-Хлыновской и Владимирской улиц. Это строение было поменьше – одноэтажное, тоже деревянное. Комнат в нем для публичных женщин было восемь, нашел их Иван Афанасьевич сухими и достаточно светлыми. Проституток же насчитал Иван Афанасьевич в том доме девять. Оказалось, что одна из них жила и работала в комнате бывшей содержательницы. Иван Афанасьевич сражу же указал Евдокии на этот непорядок и приказал его устранить.
Комнаты проститутками здесь содержались в большем порядке, постельные принадлежности у всех жилиц были чистые, но обои на стенах, как и в предыдущем доме, старые, линялые и рваные. В одной из комнат на стене нашлись фривольные карточки, их Иван Афанасьевич велел немедленно убрать. Общая столовая дома терпимости находилась в подвальном помещении, была сыровата. На кухонной печи Иван Афанасьевич обнаружил грязные тряпки и обувь, после чего Евдокии были даны распоряжения об ликвидации этого безобразия.
После устранения выявленных недостатков сестры Ваньки получили свидетельства о разрешении содержать публичные дома за соответствующими номерами и с датами выдачи. Кстати, осмотр домов для появления на свет этих разрешений проведен был не совсем правильно. Один Иван Афанасьевич их инспектировал, а положено было в этом мероприятии участвовать ещё и представителю полиции, и члену распорядителю врачебно-полицейского комитета. Более важными делами ли они заняты были в те дни, или просто лень им было – кто знает, но Ивану Афанасьевичу они доверяли и под составленными им бумагами расписались.
Ещё с прошлой жизни попаданец в тело Ваньки Воробьева помнил один забавный анекдот. Про тётю Машу. Уборщицу. Как пришла она для выполнения своей работы в офис, а там ироды мебель двигают, столы и стулья с места на место переставляют. Она к ним с претензией – что мол вы тут творите, только вчера генеральную уборку провела, а вы тут такое непотребство устраиваете. Они на неё шикнули – молчи старая, у нас объёмы продаж упали, сейчас мебель как надо переставим и снова всё хорошо будет. Покачала тётя Маша головой и говорит, что уже давно она эти площади убирает, а до их офиса помещения эти публичный дом арендовал. Когда у них объемы продаж падали, они кровати не переставляли, а старых девок на новых меняли…
Так и Ванька Воробьев решил сегодня на девок в сестриных домах посмотреть. Каких оставить, а каких может уже и заменить пора. У него глаз наметанный, в этом деле он понимает.
Сестры своих работниц из того и другого дома в одном месте перед хоромами Прасковьи в ряд выстроили – смотри, Ванюша, любуйся на красу неописуемую. Прошёлся он перед этим строем туда-сюда и раз, и другой. Что-то не впечатлился. Бабы все потасканные какие-то, не ухоженные, стрижены плохо, черноволосые – ни одной блондинки не наблюдается, морды опухшие, одеты в дешевое ситцевое тряпьё… Некоторые даже заплаты на своих одеяниях имеют. Бомжихи, а не работницы. С такими ночными бабочками Ванька с сестрами больших денег не заработают.
Велено было Ванькой Прасковье этих фей любви в баню отправить – пусть от грязи своей столетней отмоются, а затем ещё парикмахера посетят, космы свои в порядок приведут. Затем сундуки свои откроют, ну или в чем там у них одежда хранится, и в чистое переоденутся. Тогда Ванька ещё раз на них глянет.
Марии поручено было домой в деревню съездить и татарина привести. Пусть он проверку бабам устроит – кто как искусством любви владеет. Дать ему на это три дня, пусть старается. Тогда уж и будет Ванька решать – каких девок в своих домах терпимости оставить, а от каких избавиться. Ну, не совсем, а просто другие места работы он им подыщет. Будут они для него по пивным промышлять – с пивом-то и такие ещё потянут. Свой ресурс они до конца пока не выработали, копеечка с них в Ванькин карман какое-то время капать может.
После реализации назначенных Ванькой мероприятий три девицы отсеялись из публичных домов Прасковьи и Евдокии. Экстерьер их оставлял желать лучшего и, по мнению татарина, в искусстве любви они тоже не преуспели. Остальным решено было пошить новые одежды, за их же денежки обеспечить женской парфюмерией и наказать, чтобы волосы свои в порядке держали.
С одеждой некоторые затруднения возникли. Не ориентирован был попаданец в теле Ивана Воробьева в тенденциях и проявлениях городской женской моды начала двадцатого века. Сестры от него тоже не далеко ушли – бабы они деревенские, им бы что поярче и потеплее, ну и чтоб долго носилось, и не дорого стоило…
Тут с выбором нарядов для девок неожиданно Евдокия помогла. При обследовании её будущего публичного дома Иван Афанасьевич на стене одной из комнат порнографические карточки нашел. Велел немедленно снять, а что с ними дальше делать Евдокии никакого приказа не было. Она их со стены сковырнула и в коробочку в своей комнате спрятала – вдруг на что сгодятся. Вот и пригодились. Из Франции те карточки в Вятку неведомыми путями попали, а значит, так Ванька с сестрами посчитали, что и на дамах с карточек одеяния из центра мировой моды.
Одежды, правда, на француженках, или кто там они были, наблюдалось не много. Но если все карточки просмотреть, то на одной дама шапочку и чулочки имела, на другой корсет и штанишки, на третьей – платье, правда в задранном весьма неприлично виде. Так просмотрев всю пачку карточек Иван и сестры представление о моде во Франции получили.
Шить наряды придумали у себя в деревне – жила там одна мастерица, могла хоть для самой императрицы и её фрейлин одежду изготовить. Так она сама говорила, но бабы со всей волости к ней в очередь стояли, и никто пока на её работу не жаловался.
О проекте
О подписке
Другие проекты