Салют, – говорю, – что приуныли, трубадуры режима?!
Молчат. И только Сидоровский хмуро откликается:
– Твой цинизм, Довлатов, переходит все границы.
Явно, думаю, что-то случилось. Может, нас всех лишили прогрессивки?..
– Что за траур, – спрашиваю, – где покойник?
Николай Константинович Черкасов был замечательным артистом и депутатом Верховного Совета. Мой отец – рядовым театральным деятелем и сыном буржуазного националиста.
Талантом Черкасова восхищались Питер Брук, Феллини и Де Сика. Талант моего отца вызывал сомнение даже у его родителей.
Черкасова знала вся страна как артиста, депутата и борца за мир. Моего отца знали только соседи как человека пьющего и нервного.
Андрюша был сыном выдающегося человека. Мой отец выделялся только своей худобой.
Николай Константинович Черкасов был замечательным артистом и депутатом Верховного Совета. Мой отец – рядовым театральным деятелем и сыном буржуазного националиста.
Талантом Черкасова восхищались Питер Брук, Феллини и Де Сика. Талант моего отца вызывал сомнение даже у его родителей.
Черкасова знала вся страна как артиста, депутата и борца за мир. Моего отца знали только соседи как человека пьющего и нервного.
У Черкасова была дача, машина, квартира и слава. У моего отца была только астма.
Что губит дурака? Тяга к прекрасному. Рымарь тянется к прекрасному. Вопреки своей исторической обреченности, Рымарь хочет японский транзистор. Рымарь идет в магазин «Березка», протягивает кассиру сорок долларов. Это с его-то рожей! Да он в банальном гастрономе рубль протягивает, и то кассир не сомневается, что рубль украден. А тут – сорок долларов!
Вы рассуждаете, как десятиклассник! А моя скульптура – не школьное пособие! Перед вами – шестая инвенция Баха, запечатленная в мраморе. Точнее, в гипсе… Последний крик метафизического синтетизма!..
– Коротко и ясно, – вставил Цыпин.