Цитаты из книги «Чемодан (сборник)»

Но я почему-то испытывал болезненное волнение. Мне было трудно сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, все, что происходит, – серьезно. Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за долгие годы?.. У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты. Я подумал: «Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом?»

трудно сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, все, что происходит, – серьезно. Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за долгие годы?.. У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты. Я подумал: «Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом?»

Это была моя фотография. Если не ошибаюсь – с прошлогоднего удостоверения. На белом уголке виднелись следы заводской печати.

Я раскрыл последнюю страницу. И вдруг у меня перехватило дыхание. Даже не знаю, чему я так удивился. Но почувствовал, как у меня багровеют щеки.

Слева, в третьем ряду – моя жена. Единственная не смотрит в аппарат.

За эти годы влюблялись, женились и разводились наши друзья. Они писали на эту тему стихи и романы. Переезжали из одной республики в другую. Меняли род занятий, убеждения, привычки. Становились диссидентами и алкоголиками. Покушались на чужую или собственную жизнь.

Я фамильярно приподнял бокал. Данчковский, не здороваясь, отчетливо выговорил: – Читал я твою юмореску в «Авроре». По-моему, говно…

Денег оставалось мало, а знаменитостей все не было.

– Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет Солженицына. – Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю… Затем мы скромно позавтракали. Мать все-таки отрезала нам кусок халвы.

Он мечтал рисовать на стенах зданий и вагонов. Через полвека его мечту осуществила нью-йоркская шпана. Ему казалось, что линия важнее цвета. Что искусство, от Шекспира до Эдит Пиаф, живет контрастами.