ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧАСТЬ II

В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ ПРОВОДИТ СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ, УЗНАЁТ КОЕ-ЧТО НОВОЕ О ЖЕНЩИНАХ И ПОЛУЧАЕТ ТРЕТЬЮ ЗАГАДКУ

То, что произошло дальше, было страстным. Очень страстным. Лера была огнём — диким, необузданным, жадным. Она не молчала ни секунды. С того самого момента, как её тело прижалось к его телу, и до последнего, финального содрогания — она комментировала, стонала, вскрикивала, шептала, командовала. Её голос заполнял комнату, как заполняет её свет рентгеновского аппарата — проникая всюду, не оставляя теней, не давая укрыться.

— Вот так, — шептала она, и её дыхание обжигало ему ухо, как горячий компресс. — Нет, не так. Вот так. Медленнее. Быстрее. Ещё. Ещё!

Это был не секс — это был мастер-класс. Или театральная постановка, в которой Лера была и режиссёром, и примой, и суфлёром одновременно. Её тело двигалось как пламя — непредсказуемо, всепожирающе, и Денис чувствовал себя мотыльком, который сам влетел в этот огонь и теперь сгорал в нём, не в силах вырваться. Она была сверху, и её бёдра двигались в том самом ритме, который Денис видел на банкете, — ритме заклинания, ритме публичного совокупления с воздухом, но теперь этот воздух обрёл плоть, и плоть эта принадлежала ему. Потом она оказалась снизу, и её ноги обвились вокруг его поясницы с силой питона, а ногти впились в спину, оставляя красные борозды — как медицинские отметки, как подпись на документе, как автограф, который останется на коже несколько дней. Потом снова сверху, и её грудь раскачивалась перед его лицом, как маятник, гипнотизируя, лишая воли.

Её тело было совершенным инструментом — отлаженным, смазанным, настроенным на все регистры. Она знала, что делать, и делала это виртуозно — с той же уверенностью, с какой ставила диагнозы по рентгеновским снимкам. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — точным. Она знала все эрогенные зоны мужского тела — не потому, что изучала их по учебникам, а потому, что родилась с этим знанием. Или приобрела его в результате долгой, разнообразной, не знающей отказа практики.

Но Денис ловил себя на том, что мыслями он не здесь. Его тело отвечало Лере — исправно, благодарно, даже жадно, — но где-то глубоко внутри, под слоем физических ощущений, работал компаратор. Сравнивал.

Та, в темноте ординаторской, была другой. Та была — тишина. Та была — нежность, скрытая за профессионализмом. Та была — приятие без условий, без слов, без демонстрации. Каждое движение Леры было криком: «Смотри на меня! Восхищайся мной! Помни обо мне!» А та, невидимая, двигалась так, будто не существовало никого, кроме него, Дениса. Будто она растворилась в нём, стала его тенью, его дыханием, его кровью. Будто она не брала, а давала. Не требовала, а служила.

Лера была фейерверком. Ярким, громким, ослепительным, сногсшибательным. В её страсти была театральность — тот особый, почти оперный размах, который требует зрителей и аплодисментов. А та, ночная, была — глубокая вода. Тёмная, спокойная, бесконечная. В её страсти была жертвенность — та особая, почти религиозная жертвенность, которая превращает физиологию в литургию, а тело — в алтарь.

И ещё — пальцы. У Леры они были горячие — почти обжигающие, как медицинская грелка, как компресс, как утюг, забытый на ткани. А у той — прохладные, сухие, удивительно точные. Лера касалась так, будто заявляла права на его тело: «Это моё. И это моё. И это тоже моё». А та — так, будто брала на себя ответственность за его наслаждение. Будто подписывала невидимый контракт, по которому обязалась доставить ему рай — и выполнила обязательства в полном объёме.

Этот контраст сказал Денису больше, чем все записки фиолетовыми чернилами. Этот контраст был ответом, который он искал. Не Лера. Определённо не Лера. Но он уже знал это до того, как она спросила.

Когда всё закончилось, Лера лежала рядом, тяжело дыша, и курила, пуская дым в потолок — серые, ленивые кольца, которые поднимались к лампам и таяли, как невысказанные слова. На её груди — той самой, третьего размера, упругой и наглой — блестели капельки пота, как утренняя роса на двух холмах, как слёзы, которые она никогда не прольёт. Её кожа пахла солью, духами и удовлетворением — терпким, животным, почти агрессивным запахом. Она смотрела в потолок, и в её глазах плясали отблески уличных фонарей, пробивающиеся сквозь жалюзи, — жёлтые, дрожащие, похожие на свечи в пустом храме.

— Ну что? — спросила она, не поворачивая головы. Голос звучал ровно, но в самой этой ровности было что-то напряжённое — как в натянутой струне, которая ещё не звенит, но вот-вот зазвенит. — Я прошла тест? Я та, кого ты ищешь? Или будем повторять до тех пор, пока результат не станет положительным?

— Вы... это было... невероятно. Правда невероятно. — Слова были жалкими, но искренними. Он не знал, как сказать правду, не причинив боли.

— Я не об этом. — она повернулась, оперлась на локоть, и её тёмные глаза встретились с его глазами. В них больше не было огня. Было что-то другое — трезвое, оценивающее, почти клиническое. Взгляд врача, который только что поставил диагноз и теперь решает, как сообщить его пациенту: сразу или подготовить. — Я была той, кого ты ищешь? Я — твоя таинственная незнакомка из ординаторской? Та самая, которая не сказала ни слова и оставила тебя с вопросами?

Денис помолчал. Врать он не умел — ложь застревала у него в горле, как рыбья кость, и рвалась наружу вместе с предательским румянцем. Лера это видела. Лера всё видела.

— Нет, — сказал он честно. — Не вы.

Лера затянулась. Огонёк сигареты осветил её лицо — хищное, красивое, на мгновение беззащитное, и в этом кратком отсвете Денис увидел то, чего не замечал раньше: мелкие морщинки вокруг глаз, едва заметные, но красноречивые. Следы опыта. Следы разочарований. Медленно выпустила дым через нос, и две струйки дыма, как два призрачных пальца, потянулись к потолку, переплетаясь, как влюблённые, которым не суждено быть вместе.

— Я так и знала, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что это спокойствие звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты спал со мной, но думал о ней. Я чувствовала это каждую секунду. Каждое твоё прикосновение было адресовано не мне. Каждый твой стон принадлежал ей. Знаешь, это чертовски унизительно. Лежать под мужчиной и понимать, что ты для него — всего лишь лабораторный образец. Контрольная группа. Материал для сравнения. Но я сама напросилась. Сама предложила этот дурацкий тест. Так что винить мне некого. Кроме себя и своей самонадеянности.

— Лера, простите... Я не хотел... — Слова застревали, путались, не складывались в убедительную конструкцию.

— Не извиняйся. — она затушила сигарету в стеклянном стакане из-под вина. Окурок зашипел, коснувшись остатков каберне, и погас, оставив после себя лишь запах горелого табака и мокрого пепла. — Извинения — это для слабых. А я не слабая. Я — трижды разведённая женщина, которая выжила после трёх мужей и одного любовника, который оказался хуже всех трёх вместе взятых. Меня не сломать извинениями. И не сломать отказом. Но запомни, Капустин: я не люблю проигрывать. И я не люблю, когда меня используют как материал для сравнительного анализа. Ты использовал меня — может быть, не специально, может быть, сам того не понимая, — но использовал. Пришёл сюда не ради меня. Пришёл ради неё. А я стала лабораторным образцом в твоём маленьком исследовании.

— Я не...

— Помолчи. — она подняла руку, и в этом жесте было столько властности, что Денис осёкся на полуслове. — Ты использовал меня, Капустин. И я этого не забуду. Я не мстительная — месть требует слишком много энергии, а я предпочитаю тратить её на удовольствия. Но я запоминаю. И однажды — может, через месяц, может, через год, — я напомню тебе об этом. Когда ты меньше всего будешь ждать. Когда тебе будет нужна моя помощь. И тогда — о, тогда мы посмотрим, кто кого использует.

Она встала, накинула блузку, не застёгивая. Шёлк скользнул по её плечам, как вода, как обещание, которое не будет выполнено. Подошла к окну, приоткрыла жалюзи — металлические планки звякнули, как хирургические инструменты в лотке. Серый уличный свет упал на её лицо, и на мгновение она показалась Денису старше, чем была на самом деле, — или, наоборот, моложе, беззащитнее. Женщина, которая выставляет себя напоказ, чтобы никто не догадался о пустоте внутри. Или не о пустоте. О чём-то, что она прячет за всей этой театральностью.

— А теперь иди. И ищи свою тайную незнакомку. Ищи её по всей больнице. Заглядывай в каждую дверь, под каждую маску, в каждую медицинскую карту. Но когда найдёшь — спроси у неё, почему она прячется. Почему она не может выйти на свет. Может быть, ей есть что скрывать. Может быть, она не такая уж невинная. Может быть, ты для неё — не первый. И не последний. Может быть, ты для неё — всего лишь фигура в игре, которую она ведёт уже много лет.

Денис оделся. Пальцы не слушались — пуговицы выскальзывали из петель, молния на джинсах заедала, и он дёргал её с глупым, почти комичным отчаянием. У двери обернулся. Лера стояла у окна, тонкая, прямая, как скальпель, и свет уличного фонаря обводил её силуэт серебряной каймой.

— Лера...

— Иди, Капустин. Пока я не сказала то, о чём пожалею. А я редко жалею о сказанном. Обычно я жалею о сделанном. А сегодня я сделала глупость. Дважды: сначала — позвав тебя, потом — поверив, что могу оказаться той самой.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, деликатным щелчком — не хлопнула, не грохнула, а именно что деликатно защёлкнулась, как будто сама дверь сочувствовала ему. Из-за двери донеслось — тихо, но различимо, просочилось сквозь дерево и стекло, как вода сквозь марлю:

— Чёртов мальчишка.

И потом — тишина. Такая же глубокая, как в ординаторской. Но эта тишина была другой. В ней была горечь. В ней была злость. В ней была женщина, которая в очередной раз убедилась: её тело — это всё, что в ней ценят. А всё остальное — характер, ум, душа — не имеет значения.

---

Больница спала. Ночные лампы отбрасывали длинные, искажённые тени, и тени эти сплетались на стенах в причудливые узоры — словно обсуждали Дениса за его спиной, словно перешёптывались о его грехах. Он шёл по коридору, и эхо его шагов разлеталось в разные стороны — влево, вправо, вверх, вниз. Пустые коридоры звучали как орган. Или как склеп.

Он не хотел делать Лере больно. Он вообще никому не хотел делать больно. Но она сама... или он сам? Кто кого использовал?

И тут — где-то в пустом коридоре, под монотонный гул ламп дневного света — его пронзила новая мысль. Острая, холодная, как скальпель. А что, если всё это — не его расследование? Что, если это А.Д. ведёт его? Она дала загадку про лучи — и он пошёл в рентген-кабинет. Она знала, что там Лера. Знала, что Лера попытается его соблазнить. Знала, что он согласится. Знала, что он сравнит и поймёт разницу. И теперь он действительно понимает разницу между огнём и водой, между криком и молчанием, между страстью-демонстрацией и страстью-служением.

Может быть, каждая ошибка — не ошибка? Может быть, его ведут через ложные цели к чему-то большему? Может быть, каждая женщина, которую он встречает на пути, — это урок? Алёна — урок нежности. Лера — урок страсти. И кто дальше? Вероника — урок смерти? Или урок того, что скрыто под поверхностью?

Кем бы ни была А.Д., она была гениальным стратегом. Или гениальной мучительницей. Или и тем, и другим одновременно.

Он не заметил, как уснул прямо за столом в серверной. Голова упала на скрещенные руки. Снилась ему темнота. И тишина. И прохладные пальцы на запястье — тонкие, цепкие, не дающие пошевелиться. И голос — беззвучный, но внятный: «Ты приближаешься. Но ты ещё далеко. Ты идёшь по кругу. Но круг — это тоже путь».

---

Утро началось с головной боли — тупой, пульсирующей, разместившейся где-то за правым глазом, как квартирант, который не платит за жильё.

Денис открыл глаза. Шея затекла так, что повернуть голову можно было только вместе с плечами — единым монолитным блоком, как у робота. Спина ныла — стул в серверной не был предназначен для сна, а его спина не была предназначена для таких стульев. За окном светало — серый, безрадостный рассвет, разбавленный водой из низких облаков. Серверы гудели, мигали зелёными огоньками — бессонные, бдительные, всё знающие. Или ему казалось, что знающие.