Весь день Денис не мог сосредоточиться.

Он чинил принтер в бухгалтерии и перепутал картриджи — чёрный вставил в цветной слот, а цветной попытался запихнуть туда, где ему не место, и теперь принтер плевался фиолетовыми полосами. Восстанавливал базу данных и случайно удалил таблицу с расписанием отпусков — теперь никто в больнице не знал, кто когда отдыхает, но это, казалось, никого не волновало: все были слишком заняты своими делами. Мысли крутились вокруг двух женщин, и каждая занимала свою половину его сознания, как две соседки по коммунальной квартире, которые не могут поделить общую кухню.

Одна — невидимая, безымянная, та, что растворилась в темноте ординаторской, оставив только платок с незабудкой и записки фиолетовыми чернилами. Та, что умела молчать так, как никто другой — абсолютно, совершенно, как молчат только призраки или святые. Та, чьи прикосновения были прохладными и точными, словно медицинская процедура, возведённая в ранг искусства. Та, чей запах был запахом стерильности — медицинский спирт, крахмал, чистота.

Вторая — Лера, которая смотрела на него как на добычу, и это было одновременно пугающе и возбуждающе. Лера, чья грудь под халатом дышала собственной жизнью. Лера, чей голос обещал то, о чём не говорят в приличном обществе, но о чём думают постоянно. Лера, от которой пахло дорогими духами и чем-то животным, первобытным, что пробивалось сквозь парфюм, как трава сквозь асфальт.

И загадка. «Лучи беззвучны, но говорят больше, чем слова». Рентген — это так очевидно. Слишком очевидно. И где-то в глубине сознания, под спудом желания и нетерпения, шевелилась мысль: а что, если она хочет, чтобы я пошёл именно туда? Что, если это ловушка? Что, если А.Д. — не та, кто работает в рентгене, а та, кто знает, что я туда пойду и кого я там встречу?

Но эта мысль была слишком сложной. Она требовала анализа, а Денис был не в том состоянии, чтобы анализировать. Он был в том состоянии, когда кровь говорит громче разума, а желание заглушает осторожность.

Ашот Гургенович заглянул в серверную ближе к обеду — заглянул вместе со своим животом, который, как всегда, опережал его на полшага, как авангард армии гедонизма. Его лысина блестела под лампами, усы топорщились в разные стороны, в руке дымилась сигара — дорогая, кубинская, с ароматом, который напоминал о восточных базарах и запретных удовольствиях.

— Что хмурый, как мышь на крупу? — он выпустил клуб дыма в потолок, и дым этот завис под лампой, подсвеченный зелёными огоньками серверов. — Коньячку? С утра — самое то для прояснения мыслей. Проверено поколениями.

— Нет, спасибо. Работаю.

— Работает он. — Ашот хитро прищурился, и его глаза-маслины блеснули в полумраке серверной. — Я тут слухи слышал. Будто ты в ординаторской в ночь банкета не один спал. А с кем — никто не знает. Но догадки строят. Женщины у нас — они как радары. Всё видят, всё знают. Даже то, чего не было. А уж то, что было — тем более. У них на такие вещи нюх, как у собак на сахарную косточку.

— Какие слухи? — Денис поднял голову, и сердце пропустило удар, потом ещё один.

— Разные. — Ашот улыбнулся в усы, и его золотой зуб сверкнул в полумраке, как намёк на то, что не все сокровища спрятаны в сейфах. — Но ты не бойся. В этой больнице тайны хранить умеют. Кроме одной. Но это уже другая история. И поверь мне — не самая весёлая.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах коньяка и дорогого табака — запах, который ещё долго висел в воздухе, смешиваясь с ароматом перегретого пластика. Денис остался сидеть в полном недоумении, глядя на дверь, за которой только что скрылся Ашот. Какая ещё история? Какая тайна? И почему все в этой больнице говорят загадками, намёками, полунамёками, оставляя его в дураках?

---

К вечеру Денис принял решение. Он пойдёт к Лере. Не только потому, что она позвала — потому что она была единственной зацепкой. Если А.Д. ведёт его в рентген-кабинет, значит, там что-то есть. Кто-то есть. Может быть, сама Лера и есть А.Д. — просто она не хочет признаваться прямо. Или она что-то знает о настоящей А.Д. В любом случае — это след. Единственный след, который у него есть. И глупо было бы им не воспользоваться.

Он поймал себя на том, что эта логика ему удобна. Слишком удобна. Он хотел пойти к Лере — и нашёл рациональное объяснение этому желанию. «Я делаю это ради расследования», — сказал он себе и почти поверил.

В девятнадцать ноль-ноль Денис стоял у двери рентген-кабинета.

Он переоделся — снял рабочий халат, остался в рубашке и джинсах. Рубашку на этот раз застегнул правильно — сказалось волнение. В руке — бутылка красного вина, купленная в магазине напротив. «На всякий случай», — сказал он себе, хотя прекрасно знал, для какого именно случая. Случай был именно тот, для которого покупают вино вечером, а не пиво и не коньяк.

Он постучал. Косточки пальцев ударили по дереву — гулко, решительно, как судьба, которая не принимает отказов.

— Войдите. — Голос Леры звучал как приглашение, от которого невозможно отказаться. Как медицинский предписание. Как рецепт на лекарство, которое может вылечить или убить — в зависимости от дозировки.

Она сидела за столом без халата. Шёлковая блузка глубокого винного цвета — в тон его бутылке, совпадение, которое она наверняка оценит, — обтягивала грудь так, что у Дениса на секунду сбилось дыхание. Буквально перехватило горло, и он забыл, как дышать. Юбка-карандаш, туфли на шпильке, губы тронуты тёмной помадой — цвета запёкшейся крови или переспелой вишни. Она была похожа на иллюстрацию из журнала «Плейбой», который случайно попал в медицинскую библиотеку и теперь лежит среди анатомических атласов, смущая студентов-медиков.

— О, с вином, — она улыбнулась, и улыбка эта была как медленный танец, как разлив патоки, как движение коньяка по стенке бокала. — Предусмотрительный мальчик. Садитесь.

Он сел напротив. Лера достала два стакана — не бокалы, не фужеры, а медицинские стеклянные стаканы для анализов, с мерными делениями на боку. Двадцать миллилитров, сорок, шестьдесят, сто. Градуировка интимности.

— Уж извините, — усмехнулась она, заметив его взгляд, — хрусталя не держим. Но вино из них такое же вкусное. Почти. Мерные деления придают особый шарм. Знаете, это дисциплинирует — всегда видишь, сколько выпил. Никаких иллюзий. Никаких «я выпил всего бокал». Сразу видно: шестьдесят миллилитров. Двести сорок калорий. И никакого самообмана.

Она разлила вино. Плеснула щедро, не жалея — до отметки «60». Каберне цвета бычьей крови заколыхалось в стеклянных стаканах, оставляя маслянистые дорожки на стенках — длинные, вязкие, как время, которое тянется, когда ждёшь чего-то неизбежного.

— За что пьём? — спросил Денис. Голос прозвучал хрипло, как будто он только что проснулся.

— За разгадки. И за загадки. Они делают жизнь интереснее. Без них — скука смертная. Без них мы все — просто медицинские карты, которые заполняются от рождения до смерти без единого приключения. А с ними — хотя бы есть повод просыпаться по утрам.

Выпили. Вино было хорошее — терпкое, с ягодным послевкусием и долгим, бархатным финишем. Оно прокатилось по языку, обожгло нёбо и провалилось в желудок тёплой волной. Лера смотрела на него поверх стакана, и в её тёмных глазах плясали те самые адские огоньки, которые обещали рай и ад одновременно — и не обещали сообщить заранее, в каком порядке они последуют. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается и разжимается, как пульсирует кровь в висках — тук-тук-тук, как немеет язык, как ладони становятся влажными.

— Итак, Денис. — Она поставила стакан на стол, и стекло стукнуло о дерево с глухим, окончательным звуком. — Что вы ищете в рентген-кабинете? Кроме кабелей? Кроме помех? Кроме всего того, что вы придумали в качестве оправдания, пока шли по коридору?

— Я... — он помедлил. Правду? Полуправду? Ложь? Он выбрал правду — точнее, ту её часть, которую мог произнести вслух, не чувствуя себя полным идиотом. — Я ищу одну женщину.

— Только одну? — она засмеялась, и смех этот прозвучал резко, гортанно, как крик ночной птицы, как звон разбитого медицинского стекла, как вызов, брошенный тишине. — В больнице, где пятьсот женщин, вы ищете одну? Амбициозно. Глупо. И очень... мило. Мне нравится ваша целеустремлённость. Или это просто одержимость? Мужская одержимость, которая проходит через неделю?

— Эта женщина... особенная.

— Все мы особенные. — Лера перестала смеяться, и лицо её стало серьёзным, почти печальным. Тени легли под глазами, и на мгновение она стала старше, мудрее, уязвимее. — Просто не все это показывают. Некоторые прячутся за серыми костюмами. Некоторые — за очками в роговой оправе. Некоторые — за тишиной. А некоторые — наоборот. Выставляют себя напоказ, чтобы никто не догадался, что внутри — пустота. Что внутри — ничего, кроме желания быть замеченной.

Денис хотел что-то ответить, но она уже встала, обошла стол и села на подлокотник его кресла. Близко. Очень близко. Её бедро касалось его руки — горячее, упругое, живое, и сквозь ткань юбки он чувствовал жар её кожи. От неё пахло духами и ещё чем-то — чем-то животным, первобытным, что пробивалось сквозь дорогой парфюм, как пробивается трава сквозь асфальт, как пробивается правда сквозь ложь.

— Знаете, что я думаю? — сказала она тихо, почти шёпотом, и её дыхание коснулось его уха — горячее, влажное, с привкусом вина и чего-то ещё, что не имело названия. — Я думаю, вы ищете ту, кто была с вами в ординаторской. В ту ночь. Ту, которая не сказала ни слова. Ту, которая исчезла, не представившись. Ту, которая оставила вам только вопросы и, может быть, что-то ещё.

Денис замер. Сердце остановилось, потом забилось втрое быстрее, пытаясь наверстать упущенное, и пульс грохотал в ушах, как барабан.

— Откуда вы...

— Я же говорю: я вижу людей насквозь. — она наклонилась ближе. Её губы оказались в сантиметре от его уха — он чувствовал их тепло, их влажность, их близость, от которой кружилась голова. Она не целовала — она дышала, и это было интимнее любого поцелуя. — Я вижу вас насквозь, Денис Капустин. Все ваши желания. Все ваши страхи. Все ваши тайны. Вы прозрачны, как рентгеновский снимок. Это была не я. Но это не значит, что я не хочу вас.

Она поцеловала его — не в губы, а в шею, туда, где пульсирует вена, где кожа тонкая и беззащитная, где бьётся жизнь, где сонная артерия несёт кровь к мозгу. Лёгкий, дразнящий поцелуй — как обещание, как угроза, как медицинская проба на чувствительность. Денис вздрогнул всем телом — от затылка до пят пробежала дрожь, горячая и холодная одновременно.

— Лера...

— Молчи. — Её губы двинулись выше, к мочке уха, и каждое слово она выдыхала прямо в его кожу. — Ты слишком много думаешь. Это мешает. Мысли — это враги чувств. Сейчас не время для анализа. Сейчас время для... эксперимента.

Её рука легла ему на грудь. Сквозь ткань рубашки он чувствовал жар её ладони — она горела, как печка, как радиатор, как больничная грелка, приложенная к самому сердцу. Потом рука двинулась ниже — медленно, мучительно медленно, расстёгивая пуговицы одну за другой. Методично, как медицинскую процедуру. Как будто она готовила его к операции. Или к вскрытию. Или к чему-то, что было одновременно и тем, и другим.

Денис поймал себя на мысли: «Это неправильно. Я ищу другую. Я должен искать другую. Та, в темноте, — она другая. У неё холодные пальцы. У неё другое дыхание. У неё другая тишина».

Но тело не слушалось. Оно отвечало на прикосновения Леры — отвечало инстинктивно, животно, без оглядки на разум. И в этом разрыве между желанием плоти и верностью призраку было что-то мучительное. И что-то сладкое.

— Ты хочешь знать, была ли это я? — прошептала Лера, и голос её вибрировал где-то у самого его уха, проникая под кожу, как лекарство. — Давай проверим. Устроим... сравнительный анализ. Я покажу тебе всё, что умею. Всё, чему научилась за годы практики. А ты сравнишь. И скажешь — я это была или нет. Идёт?

Она встала. Протянула ему руку. Ладонь была открыта вверх — приглашающий, но требовательный жест. Он взял её — пальцы у Леры были горячие, сухие, настойчивые, требовательные, совсем не такие, как у той, ночной. Та была прохладна и точна. Эта — горяча и ненасытна. Два разных полюса. Два разных мира.

Она повела его в смежную комнату, туда, где стояла кушетка для пациентов — жёсткая, с холодным дерматином, с ремнями фиксации по бокам. Ремни свисали безвольно, напоминая о том, что здесь лечат не только лучами. Над кушеткой висел рентгеновский аппарат — огромный, похожий на инопланетный механизм, на богомола из фантастического фильма, на орудие пытки из антиутопии. В полумраке он казался живым — казалось, он наблюдает за ними своим единственным, циклопьим глазом излучателя.

— Здесь обычно лежат больные, — сказала Лера, улыбаясь, и улыбка её в полумраке была как вспышка молнии — ослепительная и пугающая. — Но сейчас больных нет. Только мы. И никто не придёт. Никто не узнает. Это будет наша маленькая медицинская тайна. Наш маленький эксперимент в закрытой лаборатории.

Она толкнула его на кушетку — не сильно, но решительно, и в этом движении было что-то от врача, который укладывает пациента перед процедурой. Он упал на спину, и холодный дерматин обжёг лопатки даже сквозь рубашку — холод проник под кожу, пробежал по позвоночнику, напомнил о той, другой ночи. Она нависла над ним — блузка уже расстёгнута, грудь в чёрном кружевном бюстгальтере вздымается часто и глубоко, глаза горят тёмным, неутолимым огнём, волосы упали вперёд, обрамляя лицо, как рама обрамляет картину.

— Сравнительный анализ, — повторила она, смакуя каждое слово, как дорогое вино, как последний глоток перед казнью. — Начинаем. Сейчас мы узнаем, та ли я, кого ты ищешь. Или нет. И если нет — что ж, может быть, ты поймёшь, что ошибка иногда бывает приятнее, чем правда.

И прежде чем Денис успел ответить — прежде чем он успел сказать «да», «нет» или что-то ещё, — она начала. И мысль о том, что А.Д. где-то там, в другом конце больницы, смотрит на него невидимыми глазами и, возможно, знает, где он сейчас и с кем, — эта мысль мелькнула и погасла, как лампочка рентгеновского аппарата, выключенного за ненадобностью.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ