— Э, новенький! — загудел он, завидев Дениса, и его баритон прокатился по столовой, как тёплая волна. — Капустин, да? Садись, садись! У нас без формальностей. У нас — как в семье. Только лучше. Потому что в семье жена, а здесь — коньяк!

Он плеснул Денису в стакан янтарной, маслянистой жидкости. Коньяк пах дубом, ванилью и ещё чем-то неуловимым — может быть, корицей, может быть, тайной, может быть, обещанием. Капля скатилась по стенке стакана медленно, как слеза по щеке.

— За что пьём? — спросил Денис, уже предчувствуя ответ.

— За то, чтобы наши женщины были такими же сладкими, как этот коньяк, а наши мужчины — такими же крепкими!

Выпили. Коньяк обжёг горло и провалился в желудок тёплым, бархатным комком, от которого по всему телу разлилось приятное, чуть ленивое тепло. Стекло стакана, тёплое от руки, казалось живым на ощупь.

Женщины рассаживались за столами. Денис оглядел зал. Это было похоже на оживший каталог женских типов — или на гарем какого-то восточного владыки, который собирал свою коллекцию по принципу «все разные, но все прекрасны». Блондинки, брюнетки, рыжие. Молодые и зрелые. Стройные, как кипарисы, и пышные, как сдобные булки. Грудь всех размеров — от скромного первого, трогательного в своей беззащитности, до монументального пятого, который вызывал не столько вожделение, сколько почтительный трепет — колыхалась, вздымалась, притягивала взгляд. От смешения духов, пудры и разгорячённых тел воздух стал плотным, почти осязаемым — казалось, его можно резать ножом или пить, как густой ликёр.

Лера сидела напротив. Она была в облегающем платье цвета воронова крыла, которое подчёркивало всё, что можно подчеркнуть, и даже то, что, казалось бы, подчеркнуть невозможно. Ткань обтягивала её бёдра с нежностью любовника, а вырез спереди открывал ровно столько, чтобы мужское воображение дорисовало остальное — и дорисовало с лихвой. Она поймала взгляд Дениса и улыбнулась — медленно, как будто смакуя его смущение, как дорогое вино. В её тёмных глазах горел тот самый адский огонёк, который обещал рай и ад одновременно, причём в неопределённой последовательности.

Алёна сидела в углу, в скромной блузке, застёгнутой на все пуговицы — на все до единой, словно она готовилась к обороне крепости. Она тоже смотрела на Дениса — украдкой, исподтишка, короткими перебежками взгляда. Но когда он повернулся — тут же отвела глаза и покраснела. Её пальцы нервно теребили салфетку, скручивая её в жгут, разрывая на мелкие клочки, и в этом движении было что-то до болезненности интимное — как будто она ласкала не салфетку, а кого-то, кого боялась ласкать наяву.

Светочка, процедурная медсестра, сидела рядом с кем-то из врачей и смеялась громче всех. Её крашеная блондинистая голова запрокидывалась, открывая шею — белую, беззащитную, созданную для поцелуев. Её грудь при каждом смешке подпрыгивала, как два весёлых зверька, которым не сидится на месте. Мужчины за соседним столом синхронно поворачивали головы на этот смех, как подсолнухи за солнцем.

Эдуард Борисович, начальник отдела практики, произнёс тост — витиеватый, полный двусмысленностей и намёков, которых никто толком не понял. Он говорил о «глубоком проникновении в суть профессии», о «плодотворном обмене опытом» и о «тесных связях между отделами». При этом он смотрел на Дениса. Долго. Слишком долго. Его пальцы — длинные, ухоженные, с безупречным маникюром — поглаживали ножку бокала с такой чувственной нежностью, что Денису стало не по себе. Он почувствовал, как краска приливает к щекам — глупо, по-мальчишески, — и разозлился на себя за это. Но отвести взгляд сразу не смог. Что-то держало его в этой паузе — не страх, не отвращение, а скорее любопытство, смешанное с неловкостью, которой он не мог найти названия. Он отвёл глаза первым, но ещё несколько секунд чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, почти осязаемый, как прикосновение к затылку.

Вероника, патологоанатом, сидела в углу с каменным лицом, потягивая что-то из фляжки. Её чёрная чёлка закрывала пол-лица, но даже в полумраке было видно, что она наблюдает. Не участвует — именно наблюдает. Как энтомолог за бабочками. Или как патологоанатом за ещё живыми людьми. Временами она делала глоток из фляжки и едва заметно усмехалась — сухой, безрадостной усмешкой человека, который знает, чем всё закончится.

— Ещё по одной? — Ашот снова наполнил стакан Дениса, и коньяк заколыхался в нём, как расплавленный топаз.

И пошло-поехало.

---

Коньяк тёк рекой. Женщины смеялись, танцевали, пели. Банкет набирал обороты, и вместе с ним набирало обороты что-то ещё — то особое, пьянящее электричество, которое возникает в закрытых помещениях, когда много разгорячённых тел находятся в тесной близости друг к другу.

Лера поднялась из-за стола и начала танцевать. Сначала на полу, потом на стуле, а потом — на столе. Её бёдра двигались в ритме, который заставлял мужчин и даже женщин забывать о дыхании. Это был не танец — это было заклинание. Её тело извивалось, как змея, загипнотизированная невидимым факиром. Ткань платья натягивалась, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую выпуклость. Денис смотрел, открыв рот, и чувствовал, как внутри него что-то поднимается — горячее, требовательное, совершенно неуправляемое. Ладони вспотели, и он вцепился в край стола, чтобы удержать их — потому что они, казалось, жили собственной жизнью и тянулись к этой танцующей женщине, как к огню. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Это не танец. Это публичное совокупление с воздухом».

Светочка, вдохновлённая примером Леры, тоже пустилась в пляс. Её грудь подпрыгивала с таким энтузиазмом, что казалось — ещё немного, и она вырвется из блузки и продолжит танец самостоятельно. Пожилой врач из терапии смотрел на это с выражением лица человека, который пришёл в музей, а попал на карнавал в Рио-де-Жанейро. Его очки запотели.

Даже Алёна, тихая Алёна, немного расслабилась. После третьего бокала шампанского (который ей настойчиво подливал кто-то из хирургов) она сидела уже не такая прямая, и верхняя пуговица её блузки сама собой расстегнулась, открывая ямочку между ключицами — маленькую, трогательную, как секрет, который она не собиралась рассказывать.

— Нравится? — усмехнулся Ашот, перехватив взгляд Дениса, направленный на танцующую Леру. Его собственная лысина блестела от пота, а глаза хитро поблёскивали. — Лера — она как огонь. Греет, но может и сжечь. Причём сжечь дотла, так что и пепла не соберёшь. Ты с ней поосторожней. Я видел, как она... — он осёкся и многозначительно покачал головой. — Впрочем, не буду портить тебе сюрприз.

Денис хотел переспросить, что значит эта пауза, но Ашот уже отвернулся к своей тарелке, и его лицо стало непроницаемым — как будто он сказал больше, чем следовало, и теперь делал вид, что ничего не говорил. Денис вдруг поймал себя на мысли, что это уже второй человек за день — после Строгова, — который предупреждает его о чём-то, но не договаривает до конца.

---

И тут же — словно в ответ на его мысли — случилось то, что на минуту перекрыло собой и музыку, и смех, и пьяный гул голосов.

В зале вдруг что-то грохнуло, и резкий женский голос — не Лерин, а другой, выше, с истерической нотой, — прокричал:

— Да что вы себе позволяете?! Это моё дело! Моё! А вы все лезете, куда вас не просят!

Денис обернулся. Это была Светлана, та самая буфетчица, вдова, с лицом вечной скромницы. Сейчас это лицо было залито краской — то ли от гнева, то ли от выпитого, — и вся она дрожала, как натянутая струна. Рядом с ней стояла Раиса Захаровна — возвышаясь, как башня, — и что-то вполголоса, но очень жёстко ей выговаривала. Слов было не разобрать, но по тону Денис понял: старшая медсестра отчитывает буфетчицу, и не в первый раз. Кто-то из врачей попытался вмешаться, но Светлана резко дёрнула плечом, сбрасывая с себя его руку, и выкрикнула:

— А ты вообще молчи! Твои руки я знаю лучше, чем твоё лицо!

На секунду в зале повисла тишина — та особенная, звенящая тишина, которая наступает после того, как кто-то сказал то, чего не следовало говорить никогда. Потом кто-то нервно рассмеялся, кто-то зааплодировал, музыка заиграла снова, и инцидент рассосался — но не до конца. Светлана быстрым шагом, почти бегом, покинула зал. Раиса Захаровна проводила её взглядом — тяжёлым, как бетонная плита, — и вернулась к столу.

— Что это было? — спросил Денис Ашота.

— А, — Ашот небрежно махнул рукой, и его перстень сверкнул в свете ламп. — Женщины. Они как кошки: иногда им нужно пошипеть друг на друга, чтобы понять, кто в доме хозяйка. Не обращай внимания. Светка у нас вообще странная в последнее время. Места себе не находит. Вдова всё-таки.

Но что-то в его тоне — или в том, как быстро он перевёл разговор на другую тему, — заставило Дениса запомнить этот момент. А заодно и дверь, в которую выскользнула Светлана: чёрный ход в конце коридора, ведущий во внутренний двор. Тот самый, куда по утрам приезжает Рустам с продуктами.

---

К десяти вечера Денис был пьян. Сильно пьян. Так пьян, что лица сливались в одно сияющее пятно, а звуки — в один протяжный, басовитый гул, похожий на пение китов в брачный период. Коньяк внутри него вёл переговоры с закуской, и переговоры шли тяжело — стороны не могли прийти к консенсусу.

— Тебе бы прилечь, — раздался над ухом голос Раисы Захаровны. Её командирский бас пробивался даже сквозь алкогольный туман, как ледокол сквозь арктические льды. — Иди в ординаторскую на втором этаже. Третья дверь слева. Там диван. Поспи. А то натворишь дел. Ты нам ещё нужен. Живой и относительно здоровый.

Денис кивнул — движение вышло неопределённым, словно голова не была уверена, в какую сторону ей следует двигаться. Встал, держась за стену. Стена была прохладной и шершавой — единственное, что оставалось реальным в этом мире расплывчатых контуров и двусмысленных улыбок. Он провёл по стене ладонью, и шероховатость краски под пальцами была почти приятной — как напоминание о том, что у него всё ещё есть тело, что он существует.

Побрёл в коридор.

Лестница встретила его холодным сквозняком, который поднимался откуда-то снизу — из подвала, из морга, из самого чрева больницы. Сквозняк пах формалином, сыростью и чем-то ещё — чем-то, что заставило Дениса поёжиться, несмотря на алкогольный жар. Второй этаж. Третья дверь слева. Или четвёртая? Он толкнул первую попавшуюся и вошёл в темноту.

Ординаторская. Строгий диван у стены, покрытый холодным дерматином. Денис рухнул на него, как падает подкошенное дерево. Дерматин под щекой был прохладным и скользким, и на мгновение это ощущение вырвало его из алкогольного забытья — он остро, почти болезненно осознал, что лежит один в тёмной комнате, в незнакомом здании, полном женщин, которые смотрели на него так, как не смотрят на случайного человека. Потом сознание стало расплываться, и последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в небытие, был звук открывающейся двери.

Или ему показалось.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ