ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧАСТЬ I

В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ УСТРАИВАЕТСЯ В БОЛЬНИЦУ И ОТКРЫВАЕТ ДЛЯ СЕБЯ, ЧТО ЖЕНСКИЙ КОЛЛЕКТИВ — ЭТО ОСОБЫЙ ВИД ДЖУНГЛЕЙ

Если бы Денису Капустину кто-нибудь сказал, что инфекционная больница может стать местом самых эротических переживаний в его жизни, он бы покрутил пальцем у виска. Больница — это боль, запах хлорки, очереди в регистратуру и вечно хмурые врачи. Какая уж тут эротика? Эротика — это шёлк, полумрак, влажные губы и долгие взгляды. А не клизмы и градусники.

Но так он думал до того, как переступил порог инфекционной больницы № 13.

Здание стояло на отшибе — серый бетонный параллелепипед, окружённый чахлыми деревьями и вечной лужей у входа. Лужа была глубокая, тёмная, и в ней отражалось низкое небо — как будто под ногами разверзся вход в другое, влажное измерение, где всё перевёрнуто и всё возможно. Денис на мгновение замер у этой лужи, глядя в неё, и где-то в глубине его сознания шевельнулось смутное, беспричинное беспокойство — как будто он забыл что-то важное, что должен был помнить.

Стоило пройти через проходную, миновать высокий забор с колючей проволокой и строгого охранника, который изучал пропуск так, будто от этого зависела судьба человечества, — и больница открывалась с неожиданной, почти неприличной пышностью.

Она возвышалась посреди океана зелени — запущенного, но по-своему величественного больничного парка, — как огромный круизный лайнер, что навсегда бросил якорь вдали от большой земли. Многоэтажный, со своими палубами-этажами, переходами-трапами и иллюминаторами окон, за которыми шла своя, скрытая от посторонних глаз жизнь. Где-то на втором этаже хлопнула оконная рама, и ветер донёс обрывок женского смеха — гортанного, низкого, — который тут же оборвался, словно захлопнули дверь. Здесь, в этом замкнутом мире, люди жили по собственным законам — со своими страстями, интригами и тайнами, которые никогда не покидали пределов этого ковчега.

Внутри пахло медициной — спирт, хлорка, и ещё что-то неуловимое, от чего щекотало в носу и тревожно, сладко сжималось сердце. Что-то, что напоминало о близости обнажённых тел под больничными рубашками, о жарком шёпоте в палатах после отбоя, о тайных прикосновениях в процедурных кабинетах при выключенном свете. Коридоры были длинными, как жизненный путь, и такими же запутанными. Лампы дневного света мерцали с тихим, комариным жужжанием, и тени на стенах жили своей собственной, не зависящей от людей жизнью — они сплетались в объятия, расходились, сливались вновь, словно репетировали то, на что живые пока не решались. Под подошвами его ботинок линолеум отзывался глухим, вязким эхом, и звук этот был похож на удары сердца — размеренный, влажный, затягивающий.

В отделе кадров ему выдали пропуск, халат и направление к главврачу. Кабинет Строгова находился на четвёртом этаже. Когда Денис вошёл, главврач сидел за массивным столом и напоминал памятник самому себе — гранитное лицо, мраморные плечи, глаза-ртуть, в которых не отражалось ничего, кроме собственной воли.

— Капустин? — прогудел он голосом, который, казалось, рождался где-то в недрах его грудной клетки и долго блуждал по коридорам лёгких, прежде чем выйти наружу. — Программист. Садитесь.

Денис сел. Стул был жёсткий, неудобный, словно специально созданный для того, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно и не задерживался дольше необходимого. Обивка была холодной даже сквозь ткань брюк — этот холод пробрался под кожу и остался там на весь день, как маленькое напоминание о том, что он здесь чужой.

— Значит так, — Строгов откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом, издав звук, похожий на сдавленный стон. — Больница у нас специфическая. Пятьсот сотрудников. Из них мужчин — десять. С вами — одиннадцать. Остальные — женщины. Понимаете, что это значит?

— Понимаю, — сказал Денис, хотя на самом деле не понимал ничего. Он никогда не работал в женском коллективе. Ему казалось, что это будет похоже на гарем из восточных сказок: шёлк, благовония, покорные взгляды.

— Ни черта вы не понимаете, — усмехнулся Строгов, и его серые глаза на мгновение стали похожи на два озерца ртути — холодные и текучие. — Женский коллектив — это вам не серверная. Там свои протоколы. Свои вирусы. Свои способы взлома. Они тихие. Как мыши. Пока не почувствуют слабину. А когда почувствуют — съедят с потрохами. Вы парень молодой, кровь горячая. Но вы для них — свежее мясо. Помните об этом. Будьте осторожны. И да — завтра у нас День основания. Явка обязательна. Познакомитесь с коллективом. В неформальной обстановке. Возможно, слишком неформальной.

— Я же ещё никого не знаю...

— Вот и узнаете. Сразу всех.

Когда Денис выходил из кабинета, ему показалось, что Строгов едва заметно улыбнулся — уголком рта, почти неуловимо. Но, возможно, это была лишь игра теней от настольной лампы.

В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидела секретарша. Женщина лет сорока, а то и более, в сером, мешковатом костюме, который стирал любые намёки на фигуру — как ластиком прошлись по карандашному наброску обнажённой натуры. Тяжёлые очки в роговой оправе закрывали пол-лица. Русые с проседью волосы были собраны в тугой, болезненный пучок, от которого, казалось, натягивалась кожа на висках. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. Даже не шелохнулась. Её пальцы бегали по клавиатуре с сухим, как осенние листья, треском.

Денис хотел поздороваться, но возникло странное чувство — как будто обращаться к ней так же нелепо, как заговорить с книжным шкафом. Как будто её здесь нет. Или как будто её нет нигде. Она была как предмет обстановки — функциональный, безличный, лишённый пола и возраста. Он одёрнул себя и вышел, чувствуя смутную неловкость, за которую не мог найти объяснения. Уже в коридоре он поймал себя на странной мысли: он не смог бы описать ни одну черту её лица, кроме очков. Вся она была — отсутствие. Но почему-то именно это отсутствие засело в памяти острее, чем иное присутствие.

---

Остаток дня прошёл в суете. Денис осваивался в серверной — небольшой комнате без окон, заставленной гудящими машинами. Здесь пахло перегретым пластиком и пылью. Но ему здесь нравилось. Тихо. Никто не трогает. Только серверы гудят, как пчёлы в улье, и мигают зелёными огоньками, словно глаза неведомых существ, наблюдающих за ним из темноты. Этот механический гул проходил сквозь тело мягкой, низкочастотной вибрацией — Денис чувствовал его животом, грудью, костями. Как будто здание дышало, и его дыхание было ритмичным, машинным, безразличным ко всему живому.

Периодически заглядывали медсёстры — то принтер не работает, то компьютер завис. Он чинил, а сам смотрел на них. Женщины. Везде женщины. Молодые, пожилые, красивые, обычные, толстые, худые. Калейдоскоп плоти, упакованной в белые, зелёные и голубые халаты. От этого разнообразия кружилась голова, и Денис чувствовал себя как ребёнок в кондитерской, которому сказали: «Смотри сколько угодно, но руками не трогать». Но руки уже тянулись — не к женщинам, нет, просто в воздух, будто пытаясь ухватить это мелькание, эту плотность, эту недоступность.

Алёна из лаборатории заглянула попросить картридж. Тоненькая, русые волосы, серые глаза с длинными ресницами, которые трепетали при каждом слове. Грудь второго размера — две маленькие чайные чашки, деликатно очерченные под блузкой. Денис засмотрелся. Не просто засмотрелся — он уставился, забыв обо всём, как мальчишка, впервые увидевший женское тело. Она заметила и покраснела — медленно, мучительно, как будто краска заливала её слоями: сначала щёки, потом шея, потом ключицы, а потом — он готов был поклясться — румянец спустился ниже, под воротник блузки, к груди, которую он только что разглядывал. Она убежала, забыв картридж. Её шаги — частые, сбивчивые — ещё несколько секунд звучали в коридоре, и в их ритме было что-то похожее на испуганное сердцебиение. А он остался стоять с этим картриджем в руках, чувствуя себя дураком и завоевателем одновременно.

Лера-эпидемиолог прошла мимо серверной, даже не заглянув. Но она прошла так, что воздух в коридоре сдвинулся и ещё долго не мог успокоиться. Третий размер, бёдра — как у богини плодородия, высеченной из тёплого мрамора. От неё пахло дорогими духами — восточными, пряными, с нотой мускуса, которая обещала то, о чём приличные люди не говорят вслух. Каблуки её туфель выбивали по линолеуму дробь — чёткую, уверенную, как азбука Морзе, и эта дробь отдавалась у Дениса где-то в основании позвоночника. Она не заглянула — она прошествовала, как крейсер под всеми парусами, и воздух после неё ещё долго дрожал, сохраняя тепло её тела. Денис поймал себя на том, что принюхивается к этому следу, как пёс. И тут же устыдился. Но запах остался в ноздрях на весь день, и от него было трудно избавиться.

Катя-практикантка заблудилась и попала в серверную случайно. Первый размер, розовые кроксы, глаза по пять копеек. От неё пахло жвачкой, страхом и чем-то ещё — тем особым запахом юности, который невозможно воспроизвести никакими духами. «Ой, извините!» — пискнула она и исчезла, оставив после себя только эхо своего испуга и лёгкий аромат клубничной жвачки. Её кроксы смешно проскрипели по линолеуму, и этот звук ещё долго стоял в ушах — трогательный и нелепый.

К концу дня Денис чувствовал себя как на выставке женщин. Или в зоопарке, где он — единственный самец в вольере. Мысль была одновременно волнующей и пугающей. Он поймал себя на том, что начинает классифицировать женщин по размерам груди, как бабочек по размаху крыльев, и тут же устыдился этого. Но продолжал классифицировать. И под этим стыдом — тёплым, как подогретый коньяк, — зрело нечто иное. Предвкушение. Острое, почти болезненное, как голод, который не утолить едой.

---

Пятница. День основания больницы.

К пяти вечера официальная часть завершилась — Строгов зачитал приветствие сухим, командирским голосом, вручили грамоты, похлопали. Кто-то даже прослезился — но, скорее всего, от скуки. А к шести столовая превратилась в банкетный зал.

Столы ломились от еды. Пирожки Галины Петровны лежали горками, как груди великанши, присыпанные мукой. Соленья лоснились маслянистыми боками. Холодец дрожал при каждом шаге, как живой, и в его прозрачной глубине застыли веточки укропа — словно водоросли на дне янтарного моря. Ашот Гургенович лично руководил сервировкой. Его лысина блестела под лампами, как отполированное яблоко, живот колыхался при каждом шаге, но двигался он с грацией парохода — медленно и величественно, обходя препятствия с тем особым чутьём, которое свойственно только очень полным людям и очень опытным любовникам.