Цитаты из книг автора «Саяка Мурата»

Девочку с малых лет воспитывали в традиционном ключе: обучали игре на пианино, одевали только в старомодные платья или еще более строгие кимоно. Все школьное детство мать мечтала о том, чтобы она поступила в приличный вуз и нашла там «достойного избранника». Благодаря этому или вопреки, но училась Саяка на отлично. Поступив же в вуз, испытала настоящий шок, увидев, что большинство девушек вокруг нее и правда ныряло в дебри высшего образования с единственной целью: найти богатого жениха, женить его на себе и нарожать побольше детей. На глазах у юной Саяки отец, человек жесткий, долго пытался заставить ее старшего брата выучиться на врача или судебного пристава (самые высокооплачиваемые «бюджетные» профессии современной Японии). В результате брат разорвал отношения с родителями, и эта семейная война затянулась на много лет, оставив в сердце Саяки незаживающий шрам. По окончании вуза Саяка не стала выходить ни за какого «избранника», а устроилась на полставки (о, позор родительским сединам!) в магазинчик за углом – и все остававшееся свободное время посвятила писательству. Почему она выбрала именно эту работу – можно узнать, погрузившись в повествование «Человека-комбини». Но сама сочиняльщица вжилась в свою героиню так, что даже после получения премии Акутагавы «не бросила спорта» – и продолжает время от времени подрабатывать в магазинчике неподалеку от дома, чтобы «держать себя в писательской форме».

– Н-ну… Попробовать стоит. И чем раньше, тем лучше. То, что сейчас, затягивать не годится. Сама же в душе паникуешь, верно? Ещё пара лет – и, считай, твой поезд ушёл! – «То, что сейчас»? То есть так, как живу я, жить нельзя? Но почему? Мой невинный вопрос повисает в воздухе, и я слышу, как муж Михо шепчет: – Приплыли… – Ну, в душе-то и я паникую! – легко признаётся Мики, ещё одна «старая дева». – Но у меня столько загранкомандировок, что прямо не знаю… – У тебя, Мики, слишком крутая работа, – тут же вставляет муж Юкари. – И зарабатываешь ты больше любого мужика. Для тебя подобрать партнёра непросто… – Ой, мясо, мясо! Поджарилось, налетай! – меняет скользкую тему Михо. Все с облегчением растаскивают еду по тарелкам – и дружно вгрызаются в мясо, заплёванное мужем Юкари. Внезапно ловлю себя на дежавю: как и тогда, в первом классе, все вокруг словно избегают общаться со мной, то отворачиваясь, то отходя подальше, – и лишь иногда ощупывают меня любопытными взглядами, как диковинную зверушку. «Ну вот, теперь и ты – инородное тело», – говорю я себе рассеянно. Перед глазами встаёт Сираха, которого выкинули с работы. Значит, теперь мой черёд? Нормальный мир поддерживает свой порядок принудительно. Все инородные тела он потихоньку выбрасывает. А отбросы – утилизирует. Так вот почему я должна исправиться? Иначе нормальные люди выкинут меня на помойку? Наконец-то я поняла, что же именно старалась исправить во мне моя собственная семья.

Я слышу, как кто-то за моей спиной поставил корзину на прилавок. Оборачиваюсь. Перед кассой стоит наша первая за сегодня и постоянная покупательница, старушка с тростью. – Ирассяимасэ! – восклицаю я радостно и начинаю сканировать её покупки. Она вдруг прищуривается: – У вас же тут ничего не меняется, правда? Я на секунду задумываюсь. – Правда, – всё-таки отвечаю я. Из того, что здесь было на момент открытия, не осталось практически ничего: ни директора, ни разовых палочек для еды, ни ложек, ни униформы, ни мелочи на сдачу, ни яиц, ни молока со штрих-кодами, ни пакетов, в которые их складывали. То, что всегда в наличии, постоянно меняет облик. «Может, это и есть Неизменность?» – задумываюсь я. – С вас триста девяносто иен! – бодро сообщаю я старушке.

Нынешнему директору тридцать лет, и мужик он довольно жёсткий. Говорит грубовато, но пашет как вол. В нашем магазине он уже восьмой по счёту. Второй директор частенько прогуливал, Четвёртый был жутко серьёзным и обожал уборку, Шестой держался так эксцентрично, что вся вечерняя смена, невзлюбив его, разом уволилась, и это была катастрофа. Нынешнего же босса работники приняли в целом неплохо: рвение, с которым он отдаётся работе, даже поднимает всем настроение. Седьмой был ни рыба ни мясо – выпустил из-под контроля ночные смены, и магазин стал разваливаться на части. Так что его нынешний преемник, пускай и грубит иногда, всё же куда полезней для трудовой атмосферы. Дух директора, постоянно видоизменяясь, витает в магазине уже восемнадцать лет. Да, восемь его воплощений оказались совершенно разными, но все они – детали единого организма.

Не устаю удивляться, откуда в нашем комбини берутся клиенты, с виду очень похожие на местных жителей, хотя вокруг нас – сплошные офисы. Где же эти люди живут? В моих полумыслях-полугрёзах я представляю, будто они спят в каком-то параллельном мире, похожем на кокон, что сбрасывают, умирая, цикады.

Мне уютно от ощущения, что мир медленно умирает.

те, кто проявляет подобное «сострадание», никогда не задумываются о чём-либо по-настоящему глубоко. Таким людям хочется придать чужим комплексам ту форму, которая понятна прежде всего им самим. Вот и в детстве, когда я огрела одноклассника совковой лопатой, все взрослые наперебой стали рассуждать о том, что у меня дома «неблагополучная обстановка». Никаких оснований для этого у них не было. Просто, если объявить, что я – жертва домашнего насилия, моё поведение сразу станет ясно как день, люди успокоятся, сомнения исчезнут. И уже поэтому я просто обязана это признать. Чёрт… Что же их вечно так тянет поскорей успокоиться?

В полном замешательстве учителя принялись сконфуженно повторять, что насилие – это не способ.

Рядом оказался ящик с пожарным инструментом, я открыла его, достала совковую лопату, подбежала к дерущимся и огрела кого-то из них по голове.

Тело машинально считывает все невольные жесты и взгляды покупателей – и отзывается на эти сигналы. Глаза и уши сканируют мельчайшие движения и пожелания клиентов.