— Верно. А вы догадливы, детектив, — Екатерина тяжело выдохнула и горько усмехнулась. Несколько минут она кусала губы, старательно глядя в потолок, потом шмыгнула носом и, проведя рукой по глазам, начала рассказывать: — Геннадий Иванович, муж Эллины, мне очень хорошо знаком. Три года встречались, два из которых жили вместе. Когда мы познакомились, он обычным автомехаником был, работал, спортом занимался, год встречались. А потом ко мне на консультацию пришла бывшая одноклассница, мы начали общаться спустя много лет после выпуска. Мы тогда начали жить с Генкой, везде вместе ходили, он с мужем моей одноклассницы тоже познакомился. У них нашлось много общего, они начали общаться и через несколько месяцев решили создать свой бизнес. Первое время было тяжело, но потом дело пошло. Тут-то Генку и переклинило. Ему резко понадобился наследник. Я и сама хотела ребёнка, почти год пыталась забеременеть, но никак не выходило. Генка психовал, почти не вылезал из офиса, спорт забросил, к сладкому и мучному пристрастился, обрюзг. Мы часто ссорились, обвиняли друг друга. А потом прошли обследование… — голос Екатерины сорвался, но она взяла себя в руки и договорила: — Выяснилось, что я никогда не смогу родить. Правда, у Генки ситуация была немногим лучше: там такой букет наследственных генетических заболеваний вскрылся, что хоть в поликлинику сдавай, на опыты.

Неловкая шутка не вызвала ни у кого улыбки. Шут ни на йоту не изменилась в лице, оно осталось нечитаемой маской; Борис смотрел с плохо скрываемой жалостью, даже полицейские, вся роль которых заключалась в том, чтобы стоять двумя соляными столбами, сочувственно качали головами и стали выглядеть почти человечными.

— Мы со скандалом разошлись тогда, — продолжила Екатерина, — а через два года я снова с ним столкнулась, когда Эллина после сохранения выписывалась. Он сильно изменился, носил всё люксовое, но выглядел при этом просто кошмарно. Меня Генка демонстративно не узнал. Хотя… Может, и правда не узнал, я сильно изменилась. А вот я по одержимости ребёнком сразу догадалась: она стала только хуже со временем. Малыш ещё не родился, а чокнутый папаша уже всю жизнь на полвека вперёд за него расписал! С такими родителями никаких врагов не надо!

— Допустим, Геннадий Иванович действительно не идеальный, — Борис старался говорить мягче, но строгий тон следователя временами проскальзывал. — Но у ребёнка ещё есть мать. О ней вы не подумали?

— Как раз-таки подумала. Я малыша хотела защитить, ведь Эллина в тот раз не просто с угрозой выкидыша к нам попала, она сама его и спровоцировала, — верхняя губа Екатерины приподнялась в оскале, лицо болезненно скривилось, и она выплюнула: — Женщина, которая могла родить малыша, собиралась добровольно от него отказаться! Я бы всё отдала за возможность родить, но мне не могло помочь ни ЭКО, ни чудо! А она могла! Могла и собиралась малыша убить! Знали бы вы, чего мне стоило убедить её отказаться от этой затеи!

Екатерина сорвалась на крик, который захлебнулся в надрывном отчаянном плаче. Борис на долю секунды потерял самообладание, за образом идеального следователя проступили настоящие эмоции: шок, недоверие и внезапное осознание. Ведь после избрания меры пресечения первой подозреваемой он съездил побеседовать с Эллиной. Никто не знал сути разговора за закрытой дверью, но из палаты следователь вышел мрачнее тучи.

Ждать, пока Екатерина успокоится, пришлось довольно долго. Один из полицейских сходил за водой, другой принёс несколько конфет, Борис вспоминал, что рассказывали на двухнедельных курсах службы психологической помощи, и пытался найти слова поддержки. И только Шут сидела неподвижно, будто происходящее её вовсе не трогало. По непроницаемому лицу никто не мог сказать — то ли детектив настолько хорошо скрывает эмоции, то ли у неё их попросту нет.

Допрос продолжился лишь через полчаса, когда Борис приступил к заполнению протокола и просил рассказать, как именно Екатерине удалось провернуть похищение. Та невесело хмыкнула:

— Это было до безобразия просто. Приняв роды, я уговорила Генку поехать домой и согласилась, когда он предложил подвезти меня. Я нарочно много говорила, пока мы ехали, чтобы мой голос было хорошо слышно на записи видеорегистратора, потом попрощалась и демонстративно зашла в подъезд. Когда Генка уехал, я вернулась к роддому через дворы. По ним не очень безопасно ходить ночью, зато весь путь занимает всего десять минут, даже быстрее, чем на машине. Мне повезло не нарваться ни на кого, и я прошла через пожарный выход.

— Постойте, — Борис поднял открытые ладони и мотнул головой, — но пожарные выходы обычно заперты, как вам удалось пройти?

— На одном из плановых обследований Эллины увидела в окне, куда дворник прячет ключ, — Екатерина позволила себе едва заметную полуулыбку. — Он у них выпивает и, чтобы не потерять ночью ключ, оставляет его в незаметной выемке в стене, которую закрывает камнем. Поэтому план был очевиден с самого начала: открыть чёрный ход, забрать малыша и выйти через него же.

— Допустим, войти в здание было несложно, — вмешалась Шут. — Но что насчёт палаты? Вы ведь не врали, когда говорили, что не знаете код.

— Детектив, а вы прекрасно оцениваете ситуацию и задаёте правильные вопросы, — Екатерина фыркнула. — Я действительно не знала код от палаты, потому что понимала, что меня спросят о нём. Не хотелось выдавать себя, поэтому я воспользовалась дурной привычкой Эллины, которую приметила ещё в перинатальном центре, — акушерка подалась вперёд и поставила локти на стол, уперев в них подбородок. — Дело в том, что Эллина закрывает дверь исключительно ногой. Если створка открывается наружу, то это срабатывает, но если вовнутрь, то она только сильнее её распахивает. Понимаете, к чему я клоню?

— Прозорливо… — протянула Шут, на долю секунды показалось, что в глубине грязно-серых глаз промелькнула тень интереса. — Дело было за малым: заставить Эллину войти в детскую палату, когда Лида отвлечётся, подождать, пока та выйдет, и проскользнуть внутрь, воспользовавшись медлительностью доводчика.

Екатерина молча кивнула. Борис дотошно занёс всё в протокол. По выражению его лица никак не получалось угадать, о чём он думал: на красивые черты то и дело набегала тень, губы сжимались в тонкую полоску, широкие брови грозились сойтись на переносице, но внезапно складывались «домиком». На акушерку он смотрел с плохо скрываемой жалостью, а на Шута — с подозрением и затаённым интересом.

Тяжёлая стальная дверь, которая отделяла несколько допросных от основного коридора, грохнула о косяк и низко возмущённо загудела. Бетонные стены с тонким слоем краски отразили звуки, многократно усилили их и потоком понесли вглубь. Двое мужчин кричали одновременно, сливая слова в единую бессвязную какофонию, приближающуюся к кабинету. Борис обернулся, распознав срывающийся от сбитого дыхания тенор Дениса, и поднялся на ноги, когда голоса остановились перед допросной.

Геннадий Иванович ввалился в крошечное помещение, распространяя вокруг едкий запах пота и дорогого парфюма. Увидев Екатерину, он с рёвом раненого бизона кинулся к столу, но его перехватил один из полицейских. Среагировал он настолько быстро, словно заранее знал, что произойдёт. Рослый крепкий парень стиснул похожую на желе руку и рявкнул: «Ни с места!»

Денис вбежал в комнату, с трудом переводя дух. Он держался за грудь и через силу бормотал невнятные извинения, но вопль Геннадия Ивановича легко перекрыл все прочие звуки:

— Ты! Как ты могла! Я к тебе со всей душой, а ты воткнула мне нож в спину!

— Занятное у вас «хорошее отношение», Геннадий Иванович, — холода в голосе Екатерины хватило бы, чтобы заморозить мировой океан. Она откинулась на спинку стула и высоко вздёрнула подбородок, скрестив руки на груди. — Вы сходу начали со мной фамильярничать, хотя как врач я бы предпочла уважительное отношение. А два года назад вы назвали меня «бракованным товаром» и бросили после нескольких лет отношений.

Мужчина замер. На оплывшем лице явственно читалась натужная работа заржавленных шестерёнок в глубинах памяти. Геннадий Иванович разглядывал акушерку, будто видел впервые в жизни. Но вот в его глазах забрезжило узнавание, брови поползли вверх:

— Катька?

— Узнал-таки? — невесело усмехнулась Екатерина. — Ну и тугодум же ты. Я, конечно, сильно изменилась, но это уже перебор.

— Ты из-за этого на меня злобу затаила?! Из-за этого ты похитила моего ребёнка?! Ты же была ему как вторая мать!

— Дурак ты, Генка. Ой, дурак… И что тебе объяснять? Я могла бы стать единственной матерью этому прелестному ребёнку, от которого родная мать пыталась избавиться, а родной отец болтается непонятно где... Ты ведь знал, что ребёнок не от тебя?

Последнюю фразу Екатерина оборонила будто невзначай, но она произвела эффект ядерной бомбы. Геннадий Иванович резко вскинулся, ударив держащего его полицейского затылком по лицу. Тот отшатнулся, выпустив руку из захвата, сделал шаг назад и прикрыл нос ладонью. Между пальцами быстро проступили алые капли.

Геннадий Иванович попытался оттолкнуть с пути Шута, но та спокойно качнулась на стуле назад, пропуская его мимо, и, пока Борис не успел сориентироваться, мужчина подскочил к Екатерине. Стиснув воротник блузки так, что тонкая ткань затрещала под пальцами, он закричал ей в лицо:

— А ну, повтори, что ты сказала!

— Что слыша-ал, — с насмешкой протянула Екатерина, её губы скривились в нехорошей ухмылке. — Разве не странно, что малыш здоровым родился, с твоей-то паршивой генетикой? Так он просто не твой сын. — она разразилась полубезумным истерическим смехом. — Представляешь, дорогой наследник, о котором ты рассказал уже всему миру и всем деловым партнёрам, на самом деле бастард, нагулянный со стороны! Как планируешь выкручиваться? Скажешь правду? Или будешь делать хорошую мину при плохой игре?

Геннадий Иванович разжал руки, выпуская блузку; лицо покраснело так, словно его макнули в кипяток. Жилка возле виска быстро пульсировала в такт биению сердца.

— Эта стерва! — взревел он и кинулся к двери. — Убью!

— Ни с места! — Борис уже вернул себе контроль над ситуацией. Он перехватил руку Геннадия Ивановича, и заломил её за спину. — Сержант, — это относилось уже к не пострадавшему полицейскому, — проводи рядового наверх, пусть ему скорую вызовут. Ден, пошли, оформим этого за нападение на полицейского и угрозы расправы. Пусть остынет несколько суток и подумает над своими словами и поведением. Детектив, останьтесь, пожалуйста, с Екатериной Андреевной, я скоро подойду.

Служащие следственного комитета быстро покинули помещение, и внутри остались только Екатерина и Шут. Некоторое время они молча разглядывали друг друга, а потом детектив потребовала:

— Отдайте его мне.

— Кого? — Екатерина напряглась и на всякий случай вжалась в стул. — Ребёнка вы уже у меня забрали.

— Меня не интересует ребёнок. Отдайте мне свой грех, Зависть. Он уже должен был вылупиться, раз смог толкнуть на преступление.

— Вы… о чём вообще?

Во взгляд акушерки прокрался неподдельный страх, голос предательски дрогнул. Она хотела встать и отойти подальше от детектива, которая пугала её странными словами, но внезапно поняла, что не может сдвинуться с места. Тело окаменело, будто приросло к жёсткому стулу, а жуткие грязно-серые глаза оказались напротив.

«Он бросил тебя ради неё… Она могла родить ребёнка, а ты — нет… Они радовались, а ты страдала… — чужие мысли тараном ворвались в мозг, виски заломило от боли. — Ты заслуживаешь счастья больше, чем они… Пусть они страдают… Ты достаточно натерпелась…»

Екатерину била крупная дрожь. Слова причиняли физическую боль, выворачивали душу наизнанку. Слеза собралась в уголке глаза, на долю секунды задержалась там и соскользнула вниз. Шут подставила маленький стеклянный бутылёк, в который упала мутная капля. Разбившись о донце, она брызнула на стенки крошечными искрами, в них заплясали неверные отсветы от ламп. Тоненькие червячки сползли вниз и слились в одного. Он поднял один из концов и открыл пасть с несколькими кругами микроскопических бритвенно-острых зубов. Если Зависть присасывался к жертве, оторвать его было почти нереально, Шуту повезло, что он вышел сам.

Детектив закупорила крошечную бутылочку герметичной пробкой, чтобы Зависть не сбежал: второй раз выманить его могло и не получиться. Сосуд отправился во внутренний карман пиджака, Шут надеялась, что не придётся использовать вылупившуюся особь. Она поправила рукава и обратила взгляд на Екатерину.

Акушерка сидела, обхватив голову руками. Боль в висках постепенно проходила, оставляя за собой ощущение абсолютной опустошённости и странной лёгкости. Клочья вязкого зелёного киселя ещё плавали в сознании, но они стремительно таяли, словно туман под утренним солнцем. Екатерина выдохнула, расправила плечи и улыбнулась самой себе.

Когда в допросную вернулся Борис, Екатерина уже полностью осознавала ситуацию и обрела способность мыслить трезво. Она внимательно ознакомилась с бланком допроса, подписала его и спокойно позволила себя увести, оставив Шута и Бориса наедине.

— Как записать вас в рапорт? — следователь недовольно поджал губы, исподлобья глядя на детектива, но честность пересилила. — Вы помогли следствию, мне нужно отметить это в отчёте, но не могу же я написать «Шут».

— Тогда не пишите, — спокойно парировала та. — Не упоминайте меня, скажите начальству, что раскрыли дело самостоятельно. Мне не нужны ни деньги, ни известность, я лишь хотела быть первой. И я смогла обставить «идеального следователя». Интересно, это случайность или всё-таки закономерность?

На тонких губах обозначился намёк на едва различимую усмешку. Шут в открытую играла на нервах Бориса как на домбре: вроде струн всего две, но мелодия каждый раз получается разной.

— Хотите посоревноваться со мной? — тёмные брови сошлись на переносице, но голос остался непроницаемо-спокойным.

— Возможно. Если найдётся интересное дело.

Открыто насмешливый тон задел Бориса за живое. Он не смог сохранить ровный голос и следующую фразу почти выплюнул:

— Интересное? Каждое дело, которое к нам попадает — это чьи-то боль и слёзы! Вам кажется это забавной игрой?

— Именно, — спокойно парировала Шут. — Я не испытываю никаких чувств ни к пострадавшим, ни к обвиняемым. И кто из нас в итоге раскрыл дело? Я верю только в худшее в людях, в каждом из них живут грехи, у некоторых они обретают такую силу, что толкают слабохарактерных хозяев на преступление. Вот такие сильные эмоции мне и нужны.

На мгновение Шуту показалось, что Борис вот-вот выйдет из себя, что эмоции наконец-то возьмут вверх. Но наваждение пропало так же быстро, как и появилось, «идеальный детектив» пересилил, и Борис с достоинством ответил:

— Я поступил на службу, чтобы сделать мир хоть на самую малость справедливее, чтобы невиновный человек не сидел в тюрьме, а виновный получил по заслугам!

Маска Шута дала трещину. Лицо скривилось так, словно у детектива разом заболели все зубы. «Как красиво и глупо, — произнесла она одними губами и незаметно запустила руку в карман. В небольшом пространстве быстро нашёлся заветный пузырёк, пальцы сомкнулись на холодном стекле. — Ты до сих пор слишком идеален… Неокрепшая зависть не может укорениться. Не хотелось, но придётся использовать уже вылупившуюся».

С тихим хлопком поддалась крышечка, Зависть выбрался из бутылки и пошевелил жвальцами, будто попробовал на вкус воздух. Видимо, почувствованное ему понравилось, потому что он задорно перекувыркнулся в воздухе и устремился к Борису.

Покружив возле его головы, Зависть придирчиво выбрал место. Он задержался у основания черепа, подобрался ближе и резким броском кинулся на первый позвонок. Несколько рядов острых зубов вцепились в кожу, не причиняя ей вреда. Борис дёрнулся и хлопнул себя по шее, но поздно — Зависть уже заполз в голову.

— Я лучше, я должен стать первым! — сперва голос следователя звучал неуверенно, пробуя слова на вкус, и креп, становился увереннее. — У меня больше опыта, больше раскрытых дел, я обязательно выиграю следующую схватку за справедливость! — громко и чётко произнёс Борис, глядя на пустующее место возле стены, где несколько мгновений назад он видел сидящую на стуле Шута. — Я отберу у тебя победу!

— Попробуй, я буду с нетерпением ждать, — едва различимые слова сквозняком прошелестели по допросной. Прикосновение горячего воздуха шевельнуло мягкие волосы, ноздри заполнил запах горящих спичек.

— Встретимся в следующем деле. Надеюсь, тогда в этом месте будет потеплее.

Будто вторя мыслям Бориса трубы натужно завыли, заскрипели, и первые слабые струйки тёплой воды побежали по батареям. Включили отопление.

***

Из крана в туалете следственного комитета хлестала вода. Шут подняла глаза на своё отражение в потускневшем зеркале. За левым плечом расплывчатой серой фигуры сгустился плотный клубочек мрака. Он щурил алые глаза и неприятно ухмылялся.

— Почему ты дал мне такое странное имя? — Шут прикоснулась к зеркалу кончиками пальцев, не оставив отпечатков.

— Потому что с давних пор лицемерный двор боялся только одного человека, который всегда говорил королю правду. Шут был главным обличителем греха, и так должно остаться. Ты же помнишь наш договор? — алые огоньки на фоне бесформенной тени на долю секунды сверкнули ярче.

Поверхность зеркала исказилась, по ней пошли тонкие трещинки. Они росли, изгибались и будто наполнялись изнутри сияющей алой магмой. Тонкие огненные ниточки росли и превращались в буквы, в слова, в предложения.

«Правило первое: у Шута нет своего имени, только прозвище, которое дал ему король, — непроизнесённые слова впивались в мозг, оставляли калёное клеймо. — Правило второе: у Шута нет своего лица, только маски, которые он меняет по усмотрению владыки. Правило третье: Шут обязан говорить только правду и ничего кроме правды, за любую ложь король волен казнить его».

— Остановись! — грязно-серые глаза зажмурились, но образ алых букв не исчезал. — Хватит!

Огненные буквы стали бледнее, медленно начало таять тёмное облачко. Но прежде чем исчезнуть, тихий голосок прошипел:

— Никогда не забывай: если продолжишь говорить правду, получишь желаемое, но, если хоть раз ошибёшься, то станешь моей безвольной марионеткой. Не разочаруй меня, Шут.