Глава 12.

+++

Маме про свой переезд к другому мужчине я сказала только через месяц. Каждый раз, когда я брала телефон, чтобы набрать её номер, пальцы замирали над экраном. Слова рассыпались, не складываясь в предложения. Как объяснить то, что я сама до конца не понимала? Как преподнести эту новость — про Вадима, про новую квартиру, про всё, что изменилось так стремительно?

Она очень удивилась. Я слышала это в паузе на другом конце провода — такой длинной, тягучей паузе, в которой уместилось всё. Слышала, как изменилось её дыхание, как она, наверное, села — скрипнул стул на кухне, тот самый, с продавленным сиденьем. Её голос стал другим — натянутым, как струна, которую вот-вот тронут.

— Так быстро? — только и спросила она.

В этих двух словах было столько всего: и беспокойство, от которого у меня защипало в носу, и недоумение, и осуждение, которое она пыталась скрыть, но оно всё равно просачивалось сквозь интонацию, как вода сквозь пальцы.

И даже, мне кажется, не одобрила. Но промолчала в целом. Не стала устраивать допрос с пристрастием, не стала читать нотации про поспешность решений — хотя я почти физически ощущала, как эти слова теснятся у неё на языке, готовые сорваться. Только попросила — и голос стал твёрдым, приобрёл ту интонацию, которую невозможно игнорировать, ту самую материнскую сталь, которая появлялась в самые важные моменты — чтобы у неё был адрес и телефон Вадима.

Ну, я бы и сама хотела, чтобы мои родители знали, где я и с кем. На всякий случай. Мало ли что может случиться в жизни. Эта мысль царапнула изнутри холодком, но я отогнала её.

+++

Это был уже конец октября. За окнами деревья стояли в золоте и багрянце, листья шуршали под ногами — сухо, ломко, как старые письма. По утрам стало по-настоящему холодно: пар шёл от дыхания, клубился белыми облачками и тут же растворялся в воздухе. Пахло опавшей листвой — терпко, с горчинкой, — сыростью от мокрого асфальта и чем-то ещё, неуловимым, тем самым запахом приближающейся зимы, который ни с чем не спутаешь.

В тот вечер мы ужинали на кухне. За окном уже темнело рано, и город зажигался огнями — жёлтыми квадратиками окон в соседних домах, красными точками светофоров внизу.

— Батя хочет с тобой познакомиться, — сказал Вадя, не поднимая глаз от тарелки.

Я замерла. Вилка звякнула о край тарелки.

— Что?

Сердце провалилось куда-то вниз, в живот, оставив в груди пустоту и гулкое эхо. Его отец? Зачем? Почему именно сейчас? Мысли заметались, натыкаясь друг на друга.

Вадим поднял голову и посмотрел на меня. Спокойно, ровно. Но в глазах читалось что-то новое — серьёзность, которой раньше не было, какая-то взрослая ответственность, проступившая сквозь обычную его беспечность.

— Он хочет посмотреть на девушку, с которой живёт его сын, — пояснил он, отламывая кусок хлеба. Крошки посыпались на тёмную столешницу, и он машинально смахнул их ладонью. — В принципе логично, да?

Но мне как раз вспомнилось, как он тогда говорил про него. Слова всплыли сами, непрошеные: что ему чуть ли не всё равно, в кого вставлять... Отвратительные слова, которые тогда так поразили меня, обожгли, как кипяток. Я помнила, как внутри всё сжалось от этой грубости, от того цинизма, с которым одиннадцатилетний мальчик мог думать о собственном отце.

Ладно, это, наверное, было давно. Вадиму тогда было одиннадцать лет. Может, с тех пор что-то изменилось. Люди ведь меняются. Иногда.

— Он приедет завтра к нам, — сказал Вадя.

Мне всё-таки казалось, что в голосе сквозит напряжение — тонкое, еле уловимое, — которое он пытался скрыть за показной уверенностью. Плечи его чуть приподнялись, как будто он ждал удара.

Мы как-то не обсуждали его отношения с родителями. Тема эта была закрытой, как дверь в комнату, куда не приглашают. Хотя он звонил маме периодически — я слышала, как он ходил с телефоном по квартире, голос становился тише, интимнее, он уходил в другую комнату или на балкон. Но часто я улавливала фразу: «Ну ты опять, да?» — произнесённую с раздражением, сквозь зубы. Очевидно, что он говорил про алкогольное опьянение.

Когда я пыталась что-то спросить — осторожно, намёками, обходя острые углы — Вадя начинал говорить, что на самом деле всё сейчас не так плохо, ситуация под контролем. Но его раздражало даже её небольшое опьянение. Даже намёк на алкоголь вызывал у него нервную реакцию — он дёргал плечом, отворачивался, губы сжимались в тонкую линию.

+++

Удивительно, но его отецоказался ниже Вадима ростом. Довольно-таки в теле, упитанный, так сказать — прям вот такой лоснящийся депутат с предвыборного плаката. Но внешне привлекательный мужчина, если отбросить недостатки веса. Хотя для его возраста в общем ничего необычного.

Хотя сказать, что он вот прям толстый, всё-таки было нельзя. Скорее плотный, солидный. Такой, которого называют «представительным». Костюм сидел хорошо — дорогой, сшитый на заказ, ткань мягко обнимала фигуру, скрывая недостатки. Часы блестели на запястье — массивные, золотые, из тех, что стоят как автомобиль.

От него пахло дорогим парфюмом — что-то древесное, с нотами сандала и кожи. Запах заполнил прихожую, как только он переступил порог.

Я приготовила кролика. Долго мариновала его в красном вине с розмарином, тимьяном и можжевеловыми ягодами — мясо впитывало ароматы почти сутки. Овощи запекла с оливковым маслом — кабачки, баклажаны, перцы, — они получились карамелизированные, с тёмными подпалинами по краям. И картошечка молодая — золотистая, хрустящая снаружи, мягкая внутри. Запах стоял по всей квартире: аппетитный, домашний, обволакивающий.

— Так Надюша ещё и готовить умеет, — восхитился он, пробуя кролика.

Жевал медленно, смакуя каждый кусочек. Глаза прикрылись от удовольствия, он издал тихий одобрительный звук — почти мурлыканье.

— Это одно из её главных достоинств, — самодовольно подтвердил Вадим.

Сказал так, как будто это была его личная заслуга, его достижение, его находка. Откинулся на спинку стула, положил руку на мой подлокотник — жест собственника.

— Но наверное же не единственное, — хитро глядя на меня, спросил его отец.

В этом взгляде было что-то оценивающее, изучающее. Как будто он прикидывал стоимость. У него были глаза почти карие — тёмные, глубокие, с рыжими искрами в глубине. Хотя, может, и зелёные — при определённом освещении они меняли цвет.

Я отвела взгляд, сделала вид, что очень занята своей тарелкой.

— А что же у нас Надюша-то в офисе почти не бывает? — как-то так вдруг, сделав серьёзный вид, нахмурившись театрально, сказал Дмитрий Павлович.

Звякнул прибор о фарфор. Повисла пауза.

— Надюша, — Вадим сделал паузу, дал словам повиснуть в воздухе, как дыму от свечи, — у нас, — показал на себя жестом, красноречивым и чётким, указательный палец ткнул в грудь, — в офисе бывает по необходимости. А когда её нет — работает из дома.

Он указал на большой ноутбук, который стоял на небольшом письменном столе около панорамного окна в зоне столовой.

Мне там очень нравилось работать. Такой красивый вид на город открывался — крыши домов, деревья с уже облетевшей листвой, похожие на нервные рисунки на сером небе. Птицы иногда пролетали — вороны, голуби, однажды я видела сокола. Работать за этим столом мне всегда было очень приятно. Рядом стоял маленький столик — чуть ниже, для кофе и чего-нибудь вкусного: печенье, фрукты, иногда шоколадка.

Вадим откровенно намекал отцу, что офис его. Расставлял точки над i, обозначал территорию. Метил, как зверь.

— Ну да, ну да, — ответил папочка.

То ли на то, что офис Вадима, то ли на то, что нет для меня необходимости туда часто ездить. Интонация была неопределённой, скользкой, но в ней слышалось принятие. Пока — принятие.

Я всё больше занималась сценариями, и мне это нравилось. Погружаться в истории, выстраивать диалоги, слышать голоса персонажей в голове, продумывать сюжетные повороты — что, если героиня сделает не так? А если так? На съёмки Вадим всегда возил меня сам. На самом деле он вообще везде меня возил. Ну или ездил со мной.

Ему самому ездить по большому счёту никуда не надо было. Все переговоры, которые у него были, проходили по телефону или по видео. Я слышала обрывки разговоров из соседней комнаты — цифры, названия компаний, какие-то коды, сокращения. Очень-очень редко он всё-таки ездил на какие-то встречи, но это случалось раз, может два в месяц, не чаще.

Как я понимала, он управлял активами отца. Но это было неофициально, в тени, в той серой зоне, где всё размыто и ничего нельзя потрогать руками. Это всегда был не то чтобы какой-то обычный легальный бизнес. Схемы, оффшоры, фиктивные контракты, деньги, которые перетекали из одного места в другое, как вода.

+++

Примерно через неделю в офис вроде должен был приехать «клиент». Меня попросили прийти заранее: подготовить кое-какие контракты для подписания, алкоголь выставить на стеклянный столик, бокалы расставить, лёгкую закуску заказать. Канапе, нарезки, фрукты — всё должно было выглядеть богато и небрежно одновременно.

— Я тогда в магазин, и потом тебя заберу, принцесса, — предложил мне Вадим.

Он хотел купить себе пальто и ботинки — давно присматривал что-то конкретное, показывал мне фотографии на телефоне, листал каталоги.

— Конечно, — согласилась я легко.

Я не задумывалась особенно, почему он меня постоянно возит. Ему так казалось удобнее, привычнее. На съёмки ему самому было интересно ездить — наблюдать за процессом, за светом, за камерами, за тем, как оживает история. Да и вообще получалось, что это просто повод выйти днём из дома, сменить обстановку.

Потому что иначе он выходил в основном только на шопинг или в клубы, куда он меня также усиленно таскал. Музыка там гремела до звона в ушах — бас бил в грудь, вибрировал в рёбрах. Свет мигал разноцветными вспышками, от которых кружилась голова. Воздух был густой от пота, духов, алкогольных паров — дышать приходилось неглубоко. Как обычно, там была их тусовка: знакомые лица, объятия, крики через музыку — «Вадя-а-ан!», «Братан!». Но вот Лёша уже не появлялся. У него явно появилась другая, более интересная и важная тусовка, другой круг общения. Другая орбита.

А может, у него вообще не было времени на клубы.

+++

Офис встретил меня тишиной и запахом свежего кофе — я сварила его, пока раскладывала документы. За окнами уже смеркалось, хотя было ещё рано. Ноябрь забирал свет жадно, по минуте каждый день.

Я уже думала уходить — как обычно. С клиентами я не встречалась. Никто не хотел, чтобы я с ними встречалась.

Накинула пальто, взяла сумку. И тут дверь распахнулась — быстро, стремительно, без стука. Вместе с потоком воздуха в офис ворвался запах дорогого парфюма, того самого — сандал, кожа, что-то пряное.

Дмитрий Павлович.

Он стоял на пороге, заполняя собой дверной проём. Пальто расстёгнуто, шарф небрежно переброшен через плечо. Щёки раскраснелись от холода — или от чего-то ещё.

— Дмитрий Павлович... — удивилась я. Голос прозвучал выше, чем мне хотелось.

— Надюша, — он прикрыл за собой дверь.

Щелчок замка прозвучал громче, чем следовало. Или мне показалось. В комнате стало как будто меньше воздуха.