Глава 3

Тея вбежала в комнату, присела на краешек кровати, закрыла лицо руками и так застыла. Возможно, будь она чуть сдержаннее и спокойнее, восприняла бы все как недоразумение и тут же забыла бы это учащенное дыхание, движущиеся тени, вздохи…

Дверь открылась и сразу захлопнулась. Тея до боли надавила пальцами на глаза. Кровать чуть дрогнула и прогнулась: кто-то сел рядом. Тея опустила руки и увидела Далси, она прислонилась к деревянной спинке, сложив руки на коленях. Ее лицо было совершенно спокойно, она укоряюще смотрела на сестру. Тея заметила пятно на ее юбке, ощутила исходивший от нее неприятный животный запах.

– Уходи, – мрачно сказала она, – прошу тебя, уйди.

– Почему? – Тон Далси был вызывающим, как и ее поза, ее взгляд. Она просто рвалась в бой.

– Потому, что это моя комната и я хочу побыть одна, – ответила Тея, желая как можно скорее от нее отделаться.

– Потому что тебе хочется сидеть здесь и дуться от своего же лицемерия, – возразила Далси. На ее голове была повязка с пером, теперь она ее капризно сняла и, повесив на спинку кровати, принялась водить указательным пальцем по перу.

Тея все сильнее сжимала кулаки, пока у нее не побелели костяшки пальцев и руки не задрожали от напряжения. В ней кипели злоба и отвращение. Она ни в чем не обвиняла сестру, ей просто хотелось отделаться от Далси, чтобы ее поглотили тьма, тишина, уединение. Но Далси не собиралась уходить, она надменно бравировала своей смелостью, желая бурного обсуждения происшедшего. И у нее хватало наглости говорить, что Тея дуется. Тея посмотрела на нее. Глаза Далси все еще были намазаны гримом, который она не успела смыть после представления Саломеи. Чуть ниже ключицы были заметны два багровых пятна. Тея вспомнила, как Джек прижимался лицом к ее груди, как терся о нее щекой… Далси, должно быть, заметила ее взгляд. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась этих пятен, осторожно, словно это были ожоги или царапины. Она сделала это жеманно, рисуясь.

Вдруг Тея встала и повернулась к ней. Она протянула руки, резко схватила ее за плечо и сильно сжала. На коже Далси появились белые следы пальцев Теи.

– Убирайся! – Они машинально разговаривали вполголоса, поскольку все в доме уже спали, Тея словно бросала слова сестре в лицо. – Убирайся. Я не могу выносить твоего вида, твоего запаха на моей постели. – Она схватила со спинки повязку Далси и швырнула ее к двери. Она бросила ее со всей силы, но та была слишком легкой и лишь поплыла по воздуху, а потом скользнула по полу, как сухой лист. – Я не хочу тебя здесь видеть, поняла? – Она сжала пальцы и еще сильнее потрясла Далси за плечо. – Или ты не способна понять это?

У Далси на глазах появились слезы от боли, она вырвалась и попыталась подняться, но Тея стояла вплотную, прижимая ее к краю кровати, и она снова повалилась назад. Поджав ноги, отползла к центру кровати.

Тея понимала, что Далси специально провоцирует ее, и даже испугалась собственного гнева. Все ее тело было пронизано яростью, ее трясло.

– Как ты могла? – спросила она. Голос ее дрожал. – Как ты могла? В этом доме?!

Далси надменно рассмеялась. Ее самодовольство буквально пропитало всю комнату, как дешевые духи.

– Ах, вот в чем дело! Я могла бы догадаться. И чем же этот дом так свят? По-моему, обычный дом, а не храм целомудрия. – Она расправила юбку и посмотрела на пятно. Послюнявив палец, она принялась оттирать его с совершенно безразличным видом.

– Это наш дом! – убежденно сказала Далси, но поняла, что скорее распаляет себя, чем обличает Далси. Ей уже было ясно, что сестру образумить невозможно.

– Ах, наш дом! – передразнила ее Далси и пожала плечами. – И я его, конечно, осквернила. Только потому, что делала то же, что и все остальные? Потому что доставила себе удовольствие? А как ты думаешь, чем занимаются папа и мама, когда…

– Прекрати! – Тея наклонилась и попыталась влепить сестре пощечину, но Далси уклонилась от удара и соскочила на пол с другой стороны кровати, где была в безопасности. Она встала и расправила юбку.

– Ведь ты поняла, чем мы там занимались? – спокойно спросила она, но ее губы скривились в усмешке, которую она не смогла сдержать. – И ты просто хотела быть на моем месте.

Тея потеряла дар речи. Она повернулась к Далси спиной, чтобы не видеть ее улыбки, но эта широкая, как у Чеширского Кота, ухмылка стояла у нее перед глазами, дразнила ее, и Тея ничего не могла с этим поделать.

– Дело в том, – продолжала Далси, радуясь, что пущенная ею стрела достигла цели, – что теперь я знаю мужчин. Я знаю, чего они хотят и как им это дать. Джек научил меня. – Она подошла ближе к Тее, ее голос звучал все увереннее. – А тебя нет.

Тея пристально посмотрела на нее.

– Да, да. – Далси прошла мимо нее к зеркалу и стала прихорашиваться, оттирая губы пальцем. – Я знаю, как осчастливить мужчин.

– Что? – Самомнение сестры поразило Тею.

– Я всегда знала как, Джек просто доказал это лишний раз. Я всегда производила на мужчин впечатление, как мама раньше. Ты и сама это говорила. Это дар.

Тея разозлилась еще сильнее, потому что и в самом деле часто так говорила. Ее же собственные комплименты теперь бросали ей в лицо, чтобы оправдать непростительное.

– Ты глупая девчонка, – холодно и медленно проговорила Тея. – И чем больше ты хвастаешь своей сомнительной победой, тем больше кажешься ребенком. Ты мне надоела, уходи.

Ей хотелось обидеть Далси, и это удалось. Далси, разозлившись, резко обернулась. Ее глаза сверкали.

– Как ты смеешь так говорить? Да как ты смеешь? Теперь я женщина. Я больше женщина, чем ты когда-нибудь сможешь стать со всеми своими дурацкими пишущими машинками, статьями, колледжем для секретарей. Я тебя обошла, и теперь ты ревнуешь. Вот в чем дело. И не смей больше называть меня ребенком, ты не имеешь на это права! А я… я плюю на тебя. – Она плюнула на ковер между ними.

У Теи больше не было сил спорить. Она чувствовала себя вымотанной и опустошенной. Снова опустилась на кровать.

– Я не ревную, – тихо и спокойно ответила она, словно произнося заклинание. – Я абсолютно не ревную. Я просто устала и хочу, чтобы ты ушла.

– Я уйду, не беспокойся. – Далси подняла с пола свою повязку, быстро прошла к двери, открыла ее и, держась за ручку, сделала театральную паузу. – Надеюсь, ты будешь думать о нас. Всю ночь, – сказала она и вышла.

И Тея думала.

* * *

Примерно через час она очнулась от беспокойного сна. У нее ныло все тело. Ее переполняли незнакомые чувства. Именно эти чувства и разбудили ее. Пытаясь противиться им, она подтянула колени к подбородку и, обхватив их руками, лежала в темноте, сжавшись, словно плод в утробе. Но ей было плохо, неуютно без нежного биения материнского сердца и обволакивающего тепла, в котором можно покачиваться, как в гамаке, не думая ни о чем. В окно барабанил дождь, капли падали тяжело, как камни. Ей казалось, что комната проваливается в черную бездну, кружась и раскачиваясь. Она перевернулась на спину. Еще ребенком она привыкла смотреть в потолок, когда не могла заснуть, и мысленно рисовать на нем картины. Но единственная картина, которая сейчас стояла перед ее глазами, – это Далси и Джек, крепко обнявшиеся, ритмично двигающиеся, их движения, одновременно яростные и нежные… Тея непроизвольно провела рукой по груди, ощупав ее, словно впервые. Упругие соски проступали через тонкую хлопковую ночную рубашку. Она провела ладонью вниз по животу, пока ее рука не достигла лобка. Тея прикоснулась осторожно, пытливо, в ответ на это ноги сами собой раздвинулись, ее тело словно растаяло. Не в силах совладать с собой, она отчаянно ускорила движения рукой. Казалось, она только давала телу толчок, от которого все шире и шире расходились волны, пока наконец ее голова не запрокинулась в экстазе позорного удовольствия.

Когда все это закончилось, она заплакала: первые слезы, пролитые ею за многие годы. Она поднялась с постели, пошла к умывальнику, чтобы налить себе воды. На обратном пути случайно заметила свое отражение в высоком зеркале на дверце шкафа, ее охватило омерзение и отвращение к себе. Это была окончательная победа Далси.

– Ох, боже мой, – взмолилась она в темноте. – Что я наделала? Кто я после этого?

Джордж Роулз на второй день после Рождества, когда по английскому обычаю дарят подарки слугам, почтальонам и посыльным, в шесть утра был уже на конюшне. Помимо всего прочего в его обязанности входило смотреть за лошадьми и помогать конюху Мередиту. Кроме старого пони Джо в конюшне Чилвертон-Хаус остались только четыре лошади, хотя стойл здесь было двенадцать. Остальную часть конюшни превратили в гараж для двух автомобилей Теннантов. Мередит, естественно, горевал по этому поводу. С шофером Эдгаром он всегда был настороже, не слишком хорошо относился конюх и к Джорджу, поскольку тот олицетворял для него перемены, произошедшие в доме. Было время, когда Мередит имел в подчинении двух человек, которых он сам всему учил и которые знали толк в лошадях. Джорджа научить было ничему нельзя, даже не из-за его медлительности, а просто потому, что у него было много другой работы и он еще помогал отцу в саду.

Этим утром Джордж должен был вывезти из конюшни навоз. Обычно они делали это вместе с Мередитом, но у конюха был выходной, а покончить с работой нужно было пораньше, поскольку верхом собирались ехать на охотничий праздник в Коннихэм. Туда любила ездить мисс Тея, которая была хорошей наездницей, а иногда туда отправлялись также мистер Обри и капитан Кингсли.

Единственное, что несколько скрашивало Джорджу предрассветную работу, так это ощущение, что он делает ее исключительно ради мисс Теи. Он словно совершал священный ритуал, перелопачивая навоз и дымящееся сено, переставляя тяжелые ящики с кормом и ведра с водой. После того как продали лошадей, которых обычно запрягали в коляску, уборки стало меньше, Мередит буквально помешался на чистоте оставшихся животных и стойл, словно они могли соперничать со сверкающей медью и лощеной кожей обивки автомобилей Эдгара.

Джордж вышел из конюшни, неся в руках ведра. В самом дальнем конце двора был насос. От насоса через высокую каменную арку был хорошо виден фасад дома. Джордж поставил ведра и начал качать воду. Рычаг стучал и поскрипывал, вода бежала в железное ведро.

Вдруг входная дверь открылась и кто-то появился на пороге. Джордж поспешно и виновато опустил голову и стал качать еще яростнее. Одно ведро наполнилось, и, когда он подставлял другое, услышал гравиевый хруст приближающихся шагов. Он поднял голову. Это был капитан Кингсли.

– Привет, Джордж.

– Доброе утро, капитан.

Джордж смутился. Он не мог взять в толк, почему капитан Кингсли в элегантном пальто и кепке стоит с чемоданом в руке во дворе конюшни на предрассветном холоде. Необычность ситуации обескуражила его.

– Я уезжаю, – сказал капитан Кингсли очень спокойно и вежливо, как всегда. – Я не помешаю тебе, если выведу машину?

Джордж перестал качать и вытер окоченевшую руку.

– Я просто убираю навоз, сэр.

– Спасибо.

Джордж снова принялся качать ручку насоса, не сводя глаз с удаляющегося капитана. Через некоторое время тишину нарушил звук автомобильного двигателя: сначала приглушенный, но потом, когда машина выехала во двор, более громкий, надрывный. Капитан Кингсли медленно подъехал и остановился рядом с Джорджем. Он наклонился, положил руку на противоположную дверцу. Джордж подумал, что капитан выглядит необычно усталым. Скорее всего, похмелье.

– Мне пора уезжать. Честно говоря, мне очень неудобно, но боюсь, не смогу поехать сегодня на охоту.

Джордж изумился, что перед ним извиняются. Он покраснел и поднял тяжелые ведра. На его сильных обнаженных руках вздулись мышцы.

– Да, сэр. Жаль, что так. Спасибо вам.

Капитан Кингсли посмотрел на него, подмигнул, затем выпрямился, слегка хлопнул рукой по дверце машины, словно ставя точку в их беседе. Кингсли уехал, во дворе снова воцарилась предрассветная тишина. Джордж слышал, как одна из лошадей бьет копытом и мотает головой, очевидно испугавшись шума мотора. Он недоуменно покачал головой и вернулся к работе.

Джек не проехал и ста ярдов, как увидел на дороге Тею, которая шла в том же направлении, склонив голову и закутавшись в плащ. Поравнявшись с ней, он остановился. Тея посторонилась и ускорила шаг. Джек выключил двигатель, вышел из машины и окликнул ее.

– Тея, ты куда?

Она не ответила.

Он побежал за ней и, нагнав, пошел рядом.

– Ты куда? – снова спросил он.

– Никуда. – Ее голос был тихим, сдавленным, почти неслышным.

– Что ты делаешь? – Он осторожно взял ее за рукав, и она остановилась как вкопанная, хотя смотрела по-прежнему вперед, а не на него. Тея была бледна, под глазами большие темные круги. – Ты ужасно выглядишь.

Она бросила на него печальный взгляд.

– А ты, – ответила Тея, – выглядишь великолепно.

Он заслуживал этого. Он не мог ничего сказать, ничего сделать, чтобы унять ее боль. Он чувствовал себя негодяем.

– Я уезжаю, – сказал он, засунув руки в карманы и глядя под ноги.

– Очень хорошо.

– Очевидно, мне не стоит и мечтать о…

– Нет.

– Тогда, думаю, я должен попрощаться.

Но именно теперь ему меньше всего на свете хотелось расставаться с ней.

– Ты прав. До свидания, – сказала она холодно и высокомерно, что было совершенно не в ее характере.

Джек не мог больше смотреть, как она переменилась из-за того, что он сделал.

– Тея…

– До свидания.

Она быстро пошла прочь, плотнее кутаясь в плащ. Униженный, он повернулся и сначала пошел, а потом побежал к машине. Он проехал, не обернувшись, мимо Теи, не отрывая глаз от дороги. Когда он был уже достаточно далеко и она не могла его услышать, он запрокинул голову и проорал в плоское серое небо:

– Черт бы все побрал!

Но легче ему не стало.

За завтраком Венеция вежливо обратилась к Дафне Кингсли:

– Бедный Джек. Как жаль, что ему нездоровится и он не смог остаться. Когда вернетесь домой, передайте ему от нас привет. Он написал мне такое милое письмо.

Дафна вздохнула:

– Это доставило вам столько неудобств…

– Мне? Вовсе нет.

– Все равно…

Дафна чувствовала себя неуютно. Она хорошо знала своего сына и не сомневалась, что он нашел предлог для отъезда. Подобный поступок был не в его правилах, обычно он был очень щепетилен в своих отношениях с людьми. Она злилась на него, ей было неудобно перед своими друзьями.

– Молодые ни о чем не думают, – сказала Софи, словно подытоживая разговор. – Все им безразлично.

Софи была не тем союзником, которого искала Дафна. А может быть, ей что-то известно?

Венеция покачала головой.

– Он оставил мне прелестное письмо, в котором очень извинялся. Наверное, ему и правда нездоровится. Думаю, он поступил правильно.

– И умчался на рассвете? Не знаю… – снова вздохнула Дафна и улыбнулась Венеции, зная, что та ее понимает, и все же сожалея, что так получилось.

– По-моему, не стоит искать здесь никакой другой причины, – предложила Венеция, которая как раз этим и занималась в течение последних трех часов. – Мы все хорошо знаем друг друга, и думаю… – Она взглянула на Ральфа, ища в нем поддержки.

Тот объяснял что-то Роберту Кингсли. Он наклонился к нему и для большей убедительности стучал по столу указательным пальцем. Почувствовав на себе взгляд, он обернулся.

– Прошу прощения?

– Мы про Джека. Мы ведь его понимаем, правда?

– Конечно. Если бедняга неважно себя почувствовал, надо позволить ему сбежать и ненадолго спрятаться. Подозреваю, мои дочери не дали ему уснуть до рассвета. Я его ничуть не осуждаю. Боже упаси.

«Мои дочери»… Венеция посмотрела на Тею. Далси, как обычно, за столом не было.

– Ты поедешь на охотничий праздник, дорогая? – спросила она.

Тея оторвала взгляд от своего тоста, к которому едва притронулась. Отсутствие аппетита за завтраком было ей совершенно несвойственно.

– Нет. Думаю, нет. В другой раз.

– Я слышала, Джордж уже подготовил лошадей. Ты уверена, что не поедешь?

– Я же сказала, – отрезала Тея и тут же закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. – Прости.

– Что такое со всеми сегодня утром? – поинтересовалась Софи.

Морис снял очки и принялся тереть глаза. Венеция присмотрелась к Тее внимательнее. Девушка выглядела утомленной: бледная, глаза запали, под ними большие черные круги.

– С тобой все в порядке, дорогая? – заботливо спросила она. – Ты выглядишь совершенно измотанной. Уж не собираешься ли ты слечь?

– Со мной все в порядке. – Тея улыбнулась, стараясь сгладить этим свои резкие слова. – Спасибо, со мной все в порядке. Честное слово.

– До стола ты, по крайней мере, доплелась, – заметил практичный Обри. – Далси еще валяется в постели.

– Верно, – сказала Софи.

Казалось, она приготовилась продолжить проповедь, но Ральф пристально посмотрел на нее, и она тут же притихла, сжала губы, давая понять, что в другое время и в другой обстановке сказала бы больше.

Роберт Кингсли наклонился к Тее, взял ее за руку и дружески потряс.

– Ночью было бурное веселье, да? После того как старые зануды пошли спать?

– Так, поиграли немножко.

Его рука была тяжелой и горячей. Его веселость, всегда казавшаяся приятной, теперь была грубой, навязчивой. Тея чувствовала себя загнанной в угол.

– Я не называла бы это бурным весельем.

– А мы назвали бы? – парировал он.

Они с Ральфом рассмеялись.

Обри откинулся на стуле и громко хлопнул себя по ноге.

– Поскольку Джек уехал, а у Теи нет желания, я тоже не поеду на охоту…

Вошла Далси, и он посмотрел на нее. Она была свежей, цветущей.

– Боже правый. – Ральф уставился на нее. – За что мы удостоены такой высокой чести?

– А почему бы и нет? Я проголодалась и решила позавтракать.