Миссис Дилкес бросила на стол отутюженную скатерть, фишки домино разлетелись во все стороны. Эдди принялся собирать их по одной в коробку. Примми встала, чтобы помочь ему. Лиспет стояла у окна и маленькими глотками пила чай. Она была пухлой и бледной, ее темные вьющиеся волосы были собраны на затылке. Ее простодушное лицо могло показаться веселым, если бы не постоянное выражение непоколебимой уверенности в своей правоте. Ее походка, вся ее коренастая фигура, казалось, должны были принадлежать женщине в возрасте. Примми принялась раскладывать вилки и ножи, и тут в ней вспыхнула злобная юношеская обида.

– Думаю, мы с мамой немного развеемся вечером, – сказала она как ни в чем не бывало. – Я свожу ее в варьете. Ты ведь побудешь дома? – Она продолжала выполнять задуманное, не глядя на Элизабет, но, судя по паузе, последовавшей за этим, ее сестра была шокирована. Так ей и надо.

– Мм? Что ты сказала? – переспросила она, выпрямившись и уперев руки в бока.

Миссис Дилкес была занята. Она бросала ломтики ветчины на сковороду и не собиралась принимать участия в этом разговоре. Обеспокоенная Лиспет указала на склонившегося над столом Эдди:

– Ты хочешь сказать, что я должна остаться с ним?

– Только один раз. В конце концов, мама сидит с ним постоянно.

– После чая должен зайти Джим…

– Надо же, как хорошо. Значит, вы неплохо проведете время с ним. Я имею в виду, что тебе не придется здесь скучать.

– Я не…

– Большое спасибо, Лиз.

Примми подошла к матери и заглянула ей через плечо.

– Пахнет хорошо.

Таким образом Лиспет пришлось выкручиваться самой, и на бедного Джима была яростным шепотом обрушена продолжительная тирада в дверях на холодном крыльце, и его выпроводили домой. Очевидно, присутствие Эдди не подтолкнуло Лиспет к романтическим свиданиям. Но Примми не почувствовала никаких угрызений совести по этому поводу. Хлопот Эдди не доставлял. Его усадили за какое-то вязание, снабдив большими спицами и шнуром, и он был совершенно спокоен.

Они ушли в семь. Представление начиналось в восемь, и в театр они поехали на автобусе, после чего немного прошли пешком. В мюзик-холле Примми купила два четырехпенсовых билета на балкон. Как она решила, суета и беспорядок трехпенсовой галерки – это слишком для женщины такого возраста и с таким неуравновешенным характером, как у ее матери, и ей не хотелось омрачать вечер сценами, которых можно избежать. Их места оказались несколько с краю, но сцену было видно хорошо. Зал был полон. Внизу, под ними, покачивалось целое море голов, шум голосов сливался в теплый обволакивающий рокот.

Примми критически оглядела мать. Она выглядела совсем неплохо в своем длинном двубортном пальто и шляпе, напоминающей по форме цветочный горшок, на которой спереди красовалась некогда яркая искусственная чайная роза. Осунувшееся лицо пожилой женщины напоминало обезьянью мордочку. Эту самую шляпку она надевала по случаю бриллиантового юбилея старой королевы, когда на Грейв-Роуд был большой праздник. Тогда прямо на тротуаре стояла шарманка, дворняга, одетая в красный пиджак, танцевала под эту музыку вместе со всеми остальными. Можно было войти в любой дом, поесть и выпить, и миссис Дилкес наготовила бутербродов с ветчиной и фруктовый пирог к чаю. Это был счастливейший день, и шляпка с розой очень подходила к розовой блузке и полосатой юбке. У Альберта Дилкеса тогда была работа, и на какое-то время жизнь была покрыта обманчивым глянцем благополучия.

Представление началось. Примми заглянула в программку. Обычный набор номеров: жонглеры, акробаты, клоуны. Первая строчка обещала, что будет петь Соловей Темзы, она же Виктория Хаббард. Примми удобно устроилась на своем месте и приготовилась наслаждаться выступлениями. Это было несложно. Звучала плавная мелодичная музыка, публика тепло встречала артистов, и даже неудачные номера не подвергались критике и получали право на существование. У «Летающих счастливчиков» оказались черные наваксенные усы, лихо закрученные кверху, и костюмы, украшенные блестящими стекляшками. С разной степенью ловкости они прыгали сквозь обручи, через столы, друг через друга и, наконец, с детских качелей, после чего они образовали умопомрачительную живую пирамиду, простоявшую ровно столько, сколько требовалось для аплодисментов, и потом рассыпавшуюся как карточный домик. Драйтон Даблдей – «Вы так еще не смеялись» – оказался неимоверно толстым. Его номер заключался в том, чтобы быть неуклюжим, но всегда, казалось в самый последний момент, избегать неприятностей. Его большое грузное тело постоянно на что-то наталкивалось, выписывало пируэты, пролетало пушечным ядром с одного конца сцены на другой под восхищенное зрительское «Ух!», но страшного падения так и не случилось, хотя все его ожидали и даже надеялись. Молодой человек великолепно пропел тенором несколько серенад, в том числе «Лили из лагуны», во время которой Примми старалась не смотреть на мать, а вслед за ним на сцену вышла Мейбл Хайд, актриса в летах, которая скрипучим голосом прочла два трагических монолога, оба длинные и неимоверно мрачные.

К тому времени, как на сцене появилась Виктория Хаббард, зрители были в приподнятом настроении. Но Соловей Темзы превзошла все ожидания. Она была чем-то похожа на Мэри Ллойд, чем успешно пользовалась. Подвижная дама с большим бюстом, уже начавшая полнеть. Но сейчас, в белой тонкой кисее, вся в розах, с блестящими глазами и голосом тонким, как у ласточки, она была каждому невестой или любимой дочерью: заставляла задуматься, но ни к чему не понуждала, была соблазнительной и веселой, чуть развратной и трогательно сентиментальной. Она словно держала всех на своей пухлой ладошке в белой перчатке. Напоследок она исполнила песню «Парень с галерки», и там, наверху, лица засияли, и в ответ вниз снежинками поплыли белые носовые платки. Миссис Дилкес сидела неподвижно прямо, но Примми показалось, что ее впалые щеки блестели от слез.

Примми с матерью, как и большинство зрителей, не остались смотреть биоскоп. После шумного и красочного варьете было неинтересно созерцать мерцающие черно-белые картинки, к тому же им надо было успеть на автобус. На улице было морозно. Дул пронизывающий ледяной ветер, и женщины, застегнувшись на все пуговицы, пошли быстрее. Примми вдруг почувствовала прикосновение к своей руке и услышала:

– Примми? Это?.. – Ветер унес в темноту окончание фразы.

Она остановилась и подняла голову. Ее глаза слезились от холода. Перед ней стояли двое, молодой человек и девушка. Оба улыбались, он доверчиво, а она словно что-то предвкушая.

– Простите… – Примми смутилась, не узнавая ни одного из них.

Она по-прежнему была под впечатлением шоу. Мимо пробегали люди, поеживаясь от ветра, стараясь поскорее добраться домой.

За ее спиной раздался хриплый голос матери:

– Я подожду тебя на остановке.

– Да, мама, хорошо.

Миссис Дилкес быстро ушла, а Примми снова посмотрела на молодого человека. Он был примерно ее возраста, почти такого же роста, со светлыми волосами. На нем были хорошо сидящий костюм, красная жилетка и шляпа с загнутыми полями. Несмотря на щегольский вид и закрученные усы, у него были приятное молодое лицо и чистые голубые глаза. Он улыбался ей так широко, сияя от гордости и удовольствия, что в конце концов Примми его вспомнила.

– Дик? – пробормотала она. – Дик?

– Он самый. Я же тебе говорил, что она вспомнит, – добавил он, обращаясь к стоявшей рядом девушке.

Та энергично кивала, не сводя с Примми глаз.

– Она должна была вспомнить, – сказала девушка ничуть не смущаясь, – ты же так много о ней рассказывал.

Примми взволнованно улыбнулась.

– Правда?

– Он не раз вспоминал вас. Вы произвели на него неизгладимое впечатление.

Дик радостно рассмеялся.

– Прости, Примми, это моя жена Алиса.

– Очень рада. – Примми протянула ей руку, но Алиса шагнула к ней и поцеловала в щеку. Она была совершенно искренна в выражении своих чувств, но от этого Примми почувствовала себя старой.

– Мне кажется, что мы давно с тобой знакомы, – сказала Алиса, которую Дик обнял за плечи.

Примми смотрела на него. Он почти не изменился, по-прежнему был франтом. Он всегда следил за собой и уже в те далекие дни был из тех парней, что умели произвести впечатление на потенциального работодателя. Несмотря на его элегантный костюм и шляпу, Примми показалось, что он только вчера подошел к ней и заявил: «Я – Дик. А как тебя зовут?» Тот вечер был жарким, пыльным и ленивым. Уже надоевший приторный желтый цвет клонившегося к закату солнца золотил серый Детфорд. В тот день Примми тоже была выходная на Рейнлаф-Роуд. На ней было синее платье в белых цветах и широкий кружевной воротник. На самом деле она давно уже выросла из этого платья, оно выцвело, но все равно ей нравилось. Они погуляли, полюбовались лодками, плывущими по реке, съели одну на двоих сдобную булочку. Он проводил ее на Гроув-Роуд, и все ей казалось праздничным: и маленькие захудалые улочки, и люди, проходившие мимо, а они шли, купаясь в солнечном свете и улыбаясь друг другу. Потом они встречались еще несколько раз, когда Примми была выходная, но вскоре Теннанты переехали в Кент и встречи стали невозможны.

И вот сейчас Дик стоял перед ней: красивый, элегантный, улыбчивый, как всегда, в общем, он был хорош собой. Алиса, несомненно, считала так же, она не отпускала его руки из своей.

– Где ты сейчас живешь? – поинтересовалась Примми, желая показать, что совершенно незнакома с подробностями жизни Дика.

– У нас квартирка в Саутворке, прямо над гаражом.

– Над гаражом?

– Видишь ли, нам придется переехать в скором времени, – сказал он с улыбкой.

– У него свое дело, и достаточно прибыльное, – пояснила Алиса, восхищенно заглядывая ему в лицо.

Примми смотрела на них и ясно видела, как обстояли у них дела сейчас и как все будет лет через десять. Дик располнеет, станет немного самодовольным, но останется таким же приятным и веселым. А Алиса будет величественно представать рядом с ребенком на руках и с тремя или четырьмя детьми постарше, толкающимися у ее юбки. Они, трудолюбивые и богобоязненные, будут жить в достатке, соблюдая все правила домашней добродетели. И все это могло бы быть у нее.

– Как замечательно, – сказала она. – Мне следовало догадаться, что у тебя достойное дело в жизни. – Она взглянула на Алису. – Тебе повезло.

– О, я знаю, – ответила та.

Примми отметила, что она была симпатичной и напоминала Соловья Темзы, милая, красивая, хорошо сложенная и с жизнерадостной улыбкой. Она просто идеально подходила Дику.

– Я должна идти, – сказала Примми. – Мать ждет меня на остановке, если мы опоздаем на автобус, нам придется идти пешком.

– Передай ей от меня привет. – Дику всегда удавалось быть с миссис Дилкес в хороших отношениях, и он относился к ней лучше, чем она того заслуживала.

– Хорошо. Простите, что она убежала так быстро. Наверное, она тебя не узнала.

– Я не в обиде. Просто передай ей привет.

Примми повернулась, собираясь уходить, но Дик поймал ее за рукав.

– Ты приехала надолго? Сможешь прийти к нам в гости?

– Да, приходи, – поддержала его Алиса. – Это было бы здорово.

Примми замялась.

– Я приехала всего на одну ночь и уезжаю завтра же. Не думаю, что…

– Ради нашей старой дружбы… – Он одарил ее нежной искренней улыбкой. И именно эта улыбка все решила.

Она не пойдет.

– Прости, Дик. Это так мило с вашей стороны, но у меня в самом деле нет времени. Может быть, в другой раз… Счастливо! Была рада увидеться. – Она побежала, показывая им, что опаздывает на автобус, а в действительности чтобы поскорее с ними расстаться. Слезы, теперь уже не только от холода, текли по щекам, высыхая на холодном ветру.

Автобус уже подошел, мать была в середине очереди. Она никак не отреагировала на появление запыхавшейся Примми. Они вошли в автобус. Миссис Дилкес устроилась на заднем сиденье, Примми встала напротив нее, неудобно прижавшись к ее острым коленям. Она надеялась, что мать решит, что холод – причина ее покрасневших глаз и носа. Но когда несколько пассажиров сошли и Примми смогла сесть рядом с матерью, миссис Дилкес сказала:

– Я тебя предупреждала, что нечего время терять, когда у тебя были шансы.

– Так ты занешь, кто это был?

– Конечно. Единственный парень в округе хоть с какими-то манерами. Ты для него слишком проста.

– Неправда. Просто мне надо было уехать из города.

– Если бы ты хотела, то пообещала бы скоро вернуться, и он бы тебя ждал. А теперь он нашел себе другую и, судя по всему, неплохо живет.

– У него свой гараж. В Саутворке.

– Вон как. Я знала, из него выйдет толк. Ладно, это тебе хороший урок.

– Ты ничего не понимаешь.

Примми сказала правду. На самом деле Дик никогда не интересовал ее. Находясь с ним, она всегда смотрела куда-то вдаль, мимо него. Сейчас она плакала не по Дику, а по ушедшим дням, по тому легкому флирту и тусклому лондонскому солнцу, по сладким булочкам и платью в белых цветах и оттого, что ей хотелось чувствовать себя нужной. Сейчас она не нужна никому: ни Теннантам с их либеральным мышлением, ни здесь тем более. Она была сама по себе.

– Ты никогда не знаешь, что тебе надо, – продолжала ворчать миссис Дилкис. Происшедший случай давал ей возможность не выражать благодарность за этот вечер.

– Замолчи, ма. – Примми вдруг надоели придирки матери. – Думай лучше о своих делах.

– Очень хорошо. Я именно так и сделаю. Очень хорошо. Я буду молчать. Не волнуйся.

Обе они погрузились в свои мысли и больше по дороге домой не проронили ни слова.

Когда они добрались до Гроув-Роуд, в доме было темно. Лиспет и Эдди спали. Миссис Дилкес взяла керосиновую лампу, а Примми зажгла свечу, и они, по молчаливому согласию, сразу же отправились наверх.

Лиспет спала, слегка приоткрыв рот и уютно свернувшись на кровати с латунными спинками. Ее вьющиеся волосы разметались по подушке. Примми, дрожа от холода, переоделась в хлопковую ночную рубашку и залезла на кровать с другой стороны, но тут же услышала, как мать ходит по своей комнате, ругаясь сквозь зубы и что-то бормоча время от времени. Примми, падая от усталости, выбралась из кровати и, стараясь не обращать внимания на холод, выглянула за дверь.

– Что случилось?

– Эдди намочил постель.

– Я тебе помогу.

Примми снова зажгла свечку, вошла в комнату матери и поставила ее на засаленный плетеный столик у кровати. В тусклом дрожащем свете она разглядела полулежащего Эдди. В комнате пахло мочой, но Примми, спавшая многие годы на одной кровати с младшими братьями и сестрами, не была брезгливой. Она была привычна к подобным ночным происшествиям. Ей стало совершенно ясно, что мать здорово разозлилась. Эдди смущался. Она подошла, чтобы помочь ему встать с кровати, но, поразившись, остановилась.

– Что это?

Он был привязан к кровати. Привязан не крепко, но так, чтобы не мог встать. Старая грязная бельевая веревка тянулась через его живот под кровать и снова выходила наверх, где была завязана. Этого вполне хватало, принимая во внимание, что у него было плохо с координацией движений. Примми стала возиться с узлом. Она не могла вспомнить, когда последний раз так злилась.

– Это Лиспет сделала? – яростно прошипела она.

– А кто же еще? Пересади его сюда, на мою кровать. Я поменяю простыню.

Казалось, мокрое белье расстроило миссис Дилкес куда больше, чем веревка.

– Она часто так делает? А ты?

– Я не делала этого никогда в жизни.

Миссис Дилкес сразу же уловила осуждение в голосе дочери, но, честно говоря, она не видела ничего особенного в этом. Способ был хорош, как любой другой, чтобы удержать Эдди на месте. Так он не мог причинить себе вреда, правда, к сожалению, он намочил постель. И это уже было плохо. Ей стоило большого труда научить Эдди пользоваться горшком, и теперь все ее старания могли пропасть даром.

Примми развязала веревку и помогла Эдди подняться. Он смотрел на нее, у него был жалкий вид. Он смущался, ему было стыдно, он чувствовал себя виноватым, сам не зная отчего. Примми усадила его на край второй кровати и поцеловала в щеку.

– Все в порядке, Эдди, – сказала она, стараясь успокоить его, убирая у него со лба прядь волос. – Все в порядке.

Миссис Дилкес сняла простыню с потертой кушетки, стоявшей в углу, Примми помогла ей застелить постель, сделав это быстро и умело. Затем они снова уложили Эдди, Примми направилась к двери.

– Никто, кто бы он ни был, не имеет права так поступать, – убежденно сказала она, уверенная в своей правоте.

– Я не делала этого ни разу в жизни, – раздраженно повторила мать.

Примми ей верила. Несмотря на все ее грехи, миссис Дилкес нельзя было обвинить в недостатке здравого смысла. Она могла предвидеть последствия подобного поступка. Но было совершенно ясно, что если она этого и не оправдывала, то по крайней мере допускала, что другие могли время от времени пользоваться этим методом. Однако винить ее в этом нельзя. Она, как умела, заботилась об Эдди, ее было не в чем винить.

– Спокойной ночи, ма, – сказала Примми и вернулась в свою комнату.

Она легла в постель и лягнула Лиспет в пухлый зад.

– Ой, тише ты, Прим, осторожно! – Голос был сонным и недовольным.

Примми лежала неподвижно, натянув одеяло до подбородка. Лиспет заворочалась, кровать затряслась.

– Лиспет.

– Мм?

– Ты поступила с Эдди жестоко.

– Ах, ты об этом… Он даже не заметил.

– Но он намочил постель. На него было жалко смотреть. Привязывая его, ты лишаешь его возможности сделать что-нибудь для себя. Это эгоистично.

– С ним все в порядке…

Было очевидно, что Лиспет снова засыпает.

– О, черт! – Лицо Примми исказили гнев и отчаяние, и она с головой укрылась одеялом. – Тупая корова.