Цитаты из книг автора «Сара Маас»

– Это явление трудно объяснить, – продолжал Рован. – Пару раз, на полях сражений, я видел, как его применяют. Если твои силы на исходе, твой карранам может поделиться с тобой своей силой. Но для этого между обоими должна быть совместимость и сродство крови. – Если бы между нами существовал карранам и я бы отдала тебе свою силу, как бы она у тебя проявилась? Привычным образом – в виде ветра и льда? Ты бы не смог творить огонь? Рован кивнул. – А откуда ты знаешь, совместим ты с кем-то или нет? – Пока не попробуешь, не узнаешь. Такие связи очень редки, поскольку сама совместимость встречается очень редко. Никому не хочется напрасно рисковать, занимаясь проверками. У карранама есть оборотная сторона. Существует опасность забрать больше силы, чем другой способен отдать. Если тот, кто забирает, плохо владеет искусством карранама, отдающий может повредиться рассудком. Либо они оба полностью исчерпают силы. Селене пришел в голову интересный вопрос, который она тут же задала Ровану: – Тогда выходит, чужую магическую силу можно не только получить. Ее можно и… своровать? – Находились фэйцы, не обремененные совестью, которые пытались это сделать. В основном чтобы победить в сражении, увеличив собственную силу. Это удавалось крайне редко, а если и удавалось, тот, кого они, образно говоря, брали в плен, оказывался совместим с ними. Маэва запретила насильственный карранам задолго до моего рождения… Несколько раз меня посылали на поимку фэйских злодеев, державших своих карранамов на положении рабов. Должен тебе сказать, рабы эти представляли собой жалкое зрелище. Восстановить их силы было уже невозможно. Зачастую они сами просили меня оборвать их невыносимое существование. Я не мог им в этом отказать.

Бульон восхитительно пах. С желудком она как-нибудь договорится. Селена взяла ложку и принялась есть. Рован тем временем проверил состояние комнаты. Огонь в очаге не гас с самого утра, отчего в комнате было уже не тепло, а душно. И все из-за того, что Селена имела глупость утром пожаловаться на легкий озноб. Створка окна была чуть-чуть приоткрыта на случай, если Селену будет бросать в жар. Дверь комнаты Рован закрыл и запер изнутри. У него на столе, рядом с картой, в глиняном кувшине настаивалась новая порция имбирного чая. Убедившись, что все в надлежащем порядке и в углах не прячутся никакие злобные сущности, Рован так же скрупулезно проверил состояние Селены. Кожа бледная; в местах ожогов – блестящая. Губы – бледные и потрескавшиеся. Осанка вялая. Глаза – слегка затуманены болью и полны едва сдерживаемым раздражением. Рован снова нахмурился.

А когда-то повсюду зажигали костры и храбрецы прыгали через высокое пламя. Прыгая, загадывали себе удачу в делах или любви, охрану от злых сил, обильный урожай. В детстве она всегда выбегала за ворота Оринфа, где на громадном лугу горели тысячи костров. Кто-то в шутку сравнил это с военным лагерем чужой армии, собравшейся захватить их белокаменный город. Шутник и не догадывался, как страшно близок он к истине. Мама говорила, что это ее ночь. В эту ночь девочке, несущей в себе огонь, было нечего бояться. Не надо было скрывать свою силу. «Аэлина Огненное Сердце», – шептали люди, когда она проходила мимо, сыпля искорками. Эдион и несколько наиболее стойких придворных брали на себя роль ее добровольных охранителей. У нее ведь было и другое прозвище – Аэлина Необузданный Огонь.

Селена кивнула. Ей было тяжело смотреть на Рована. Она плотно сжала губы и отвернулась к окну. – Но быть может… – тихо продолжал он. Удивившись продолжению, Селена вновь повернулась к нему. Рован не улыбался, однако его глаза пытливо смотрели на нее. – Быть может, вместе мы бы смогли вернуться. Он не станет извиняться ни за случившееся сегодня, ни за вчерашнее. Его извинений она не услышит и сама не будет их требовать. Все недели общения с Рованом были равнозначны созерцанию себя в зеркале. Селена вдруг поняла: он был ее отражением. Неудивительно, что он вызывал у нее такую неприязнь. – Я бы этого очень хотела, – едва слышно прошептала Селена. Рован протянул руку: – Тогда вместе. Она посмотрела на мозолистую, покрытую шрамами ладонь Рована, потом на его татуированное лицо, полное угрюмых надежд. Ему не надо объяснять, что́ значит быть раздавленной до самой сердцевины. Каждый из них побывал на дне своей пропасти. Рован и сейчас выкарабкивался оттуда. Возможно, им никогда не удастся выбраться окончательно и снова обрести цельность, но… – Вместе, – сказала Селена, принимая его ладонь. Где-то далеко, в потаенных ее глубинах, затеплился огонек.

– Две тысячи три года и двадцать семь дней назад. – Рован коснулся своего лица, шеи, рук. – Здесь рассказано, как это случилось. Повествование о позоре, который останется со мной до последнего вздоха. Значит, воин с опустошенными глазами, который был здесь недавно… – И другие приходят к тебе, чтобы ты запечатлел у них на теле истории их позора? Рован кивнул. – В горах на юге Гарель и его отряд попал в засаду. Сам он уцелел, но потерял трех солдат. Все его тело покрыто именами погибших, кто служил под его началом. Но тело – как пергамент. А главным хранилищем позора является душа.

– В ту ночь у дурня состоялся с чудовищем разговор. Зверь признался, что он – почти ровесник горы. Родился в другом мире, а сюда попал, воспользовавшись невнимательностью богов. Поначалу он жил, охотясь на фэйцев и смертных. Но нашелся храбрый воин и вызвал зверя на поединок. Воин погиб, но успел вырвать зверю глаз и наложить проклятье: пока стоит Лысая гора, жить ему в подземном озере.

В жизни Селены оставалось достаточно тайн, о которых она не собиралась говорить. И пятен на душе, к которым даже она сама боялась прикасаться. Но быть может… быть может, когда ей хватит смелости рассказать, он не отвернется и не полоснет по ней ледяным равнодушием.

Рован выразительно посмотрел на нее, и в его взгляде было все, что он думал о ее прежнем ремесле. – Лучше бы дал мне пощечину, чем так. – Чем как? – Чем без конца напоминать мне, до чего я жалкая и никчемная трусиха. Поверь, я и сама это знаю. Так что лучше ударь меня. Я устала глотать оскорбления и утираться. Между прочим, ты даже не соизволил предупредить, чтобы тебя не беспокоили. Если бы ты сказал хоть слово, я бы и не сунулась в твою комнату. Мне стыдно, что я влезла вот так. Но ты бросил меня внизу. От последних слов ей самой стало страшно. Потом горло сдавила боль. – Ты бросил меня, – повторила Селена. Вокруг нее снова разверзалась бездна. Возможно, отчаянный страх перед этой бездной заставил ее прошептать: – Я не бросала никого. Никого. До этого момента Селена и не подозревала, как ей это важно и как ей хочется, чтобы Ровану не было на нее наплевать. Его лицо снова начало мрачнеть. – Я ничего не могу тебе дать. И ничего не хочу давать. Иных объяснений, кроме тех, что связаны с твоим обучением, ты от меня не услышишь. Меня не волнует, через какие испытания ты успела пройти или что ты собираешься дальше делать со своей жизнью. Чем раньше ты перестанешь скулить и жалеть себя, тем раньше мы расстанемся. Ты для меня ничего не значишь, и мне наплевать, как ты к этому относишься. Тоненький звон в ее ушах перерос в гул. А ниже был такой знакомый пласт оцепенения и отупения, когда уже ничего не видишь, не слышишь и не чувствуешь. Селена сама не понимала, почему все происходит именно так. У нее тоже были все основания ненавидеть Рована, но… Как было бы здорово, если хотя бы одна живая душа знала о ней всю-всю правду и при этом не испытывала бы к ней ненависти. О таком можно было только мечтать. Она молча пошла к себе. И с каждым шагом свет внутри ее дрожал, как пламя свечи на ветру. Пока не погас.

– В незапамятные времена, когда на вендалинском троне еще не восседал смертный, фэйри считали себя хозяевами земель и не прятались от людей. Как есть разные люди, так и фэйри тоже были разными. Одни отличались добротой и честностью, другие любили немного пошалить. Но попадались и такие, что были опаснее самого дикого зверя и чернее самой черной ночи. И всеми ими правила Маэва вместе со своими сестрами Морой и Мэбой. Смышленая Мора умела превращаться в ястреба. (Вот в кого пошел Рован!) Белолицая Мэба предпочитала обличье лебедя. Что же касается темноволосой Маэвы, необузданность ее нрава не вмещалась ни в какое обличье. Историю, которую рассказывал Эмрис, Селена слышала и раньше. Мора и Мэба полюбили смертных мужчин и принесли в жертву любви свое бессмертие. Версии этой истории разнились. По одной – Маэва принудила их это сделать, покарав за своеволие. По другой – они сами отказались от дара вечной жизни, только бы вырваться из-под власти сестры. Воспользовавшись паузой, Селена спросила, а был ли возлюбленный у самой Маэвы. Слушатели снова затихли. Может, задавать подобные вопросы здесь было опасно? Эмрис ответил уклончиво: и да и нет. Если верить слухам, на заре времен она влюбилась в воина, отличавшегося остротой ума и чистотой души. Но воин погиб в одном из нескончаемых сражений, так и не успев преподнести ей кольцо. С тех пор Маэва заботилась о своих воинах, ценя их выше всех остальных подданных. И воины платили ей такой же любовью. С их помощью Маэва стала могущественной королевой, на которую никто не отваживался нападать. Селена думала, что Рован сейчас встрепенется и захлопает крыльями, но он сидел не шелохнувшись.

Наверное, слух об их появлении уже успел распространиться. Торговцы закрывали двери лавок. Горожане захлопывали окна и опускали ставни. Селена думала, что это из-за Рована, который здешним жителям казался чем-то вроде ходячей смерти. Правда, он был на редкость спокоен. Голоса не поднимал, не рычал, не угрожал. Улыбки на его лице тоже не было, но нельзя же требовать от Рована, чтобы он еще и улыбался.