Дисклеймер

Данная книга содержит сцены, которые могут стать для Вас триггерными:

- травматические события (жестокое обращение, убийства, пытки)

- психологическое давление (манипуляции, эмоциональный абьюз)

- тема утраты (смерть близких, неизлечимые заболевания)

- физиологические триггеры (употребление алкоголя)

Предисловие от автора

Эта история о том, какой ценой измеряется право на собственное счастье. О том, что родители, любящие больше всего на свете, иногда становятся самыми жестокими врагами.

Я не обещаю лёгкого чтения. Здесь будут сюжетные повороты, где придётся дышать через раз, стискивать кулаки и смотреть, как вырывается наружу то, что так долго замалчивалось.

Но я обещаю правду — без прикрас. Такую, от которой саднит в горле и которую невозможно забыть.

Освобождение начинается, когда мы перестаём винить и начинаем прощать — себя, друг друга, и ту жизнь, которая не всегда была к нам справедлива.

Если вы когда-нибудь позволяли себе делать то, что нельзя, или молчали, когда хотелось кричать, — эта книга для Вас.

Переверните страницу. Дайте истории Арин и Шона начаться.

Пролог

Тишина в исповедальне не пустая. Она пропитана чужими грехами. Её хочется смахнуть с лица, как паутину, но пальцы только сильнее сжимают подол маминого платья.

— Прости меня, отец…

Шёпот сдирает голосовые связки, оставляя саднящее ощущение.

Ткань под пальцами натягивается до скрипа. Я пытаюсь выжать из неё правду, которую сама не могу произнести.

— Я думаю… о нём… о плохом мужчине. — Голос срывается на последнем слове.

Слова проваливаются в деревянную решётку, как в чёрную воду.

Я не плачу. Слёзы — значит признать, что это правда.

Не знаю, слышит ли меня Бог. Но я знаю, что слышит отец по ту сторону перегородки. И это самое страшное.

Шон.

Я не произношу это имя вслух. Оно прирастает к языку, пускает корни в миндалинах. Но отец слышит его в паузах между моими словами. Он всегда слышал. И всё знал.

Ещё тогда, когда Шон смотрел на меня как на сокровище, которое ему не принадлежит.

Он хотел спасти меня.

Отец обречённо вздыхает, и я ощущаю тяжесть его разочарования.

— Бог простит тебя, моя дочь… Он прощает всё. Главное — признание своих ошибок.

Сказанное пробивается сквозь решётку. Холодно и сухо, как шелест страниц старой Библии. В воздухе повисает пауза.

Я слышу, как скрипят половицы под его ногами.

— Шон Маккарти. Ты ответишь за то, что осквернил мою дочь.

Его тон становится ниже. Не злым — страшным, ледяным. Таким голосом читают приговоры.

— Остаётся только устранить. Насильно.

Глава 1

Арин Келли

Душевная боль — это мостик, по которому две души идут на встречу друг к другу.

***

Звон щенячьего лая заполняет вольер ратморского приюта, отражаясь от металлических прутьев.

Я провожу щёткой по каждому углу будки. Это почти медитация — ритмичные движения, сосредоточенность на задаче, которая не требует думать.

Но малыши не дают забыть, зачем я здесь на самом деле.

Шестеро крошечных хвостиков мечутся по пространству, сбиваясь в один пёстрый, виляющий комок. Они почти сбивают меня с ног — тычутся мокрыми носами в колени, прыгают на руки.

Мой серый спортивный костюм уже испачкан. Разводы на коленях, тёмные пятна на рукавах. Один из щенков запрыгивает мне на спину, и я чувствую, как его лапы упираются в лопатки, оставляя маленькие отпечатки нетерпения.

Но меня это не тревожит.

Наоборот — внутри разливается радость. Она заполняет пустоту, о которой я стараюсь не думать дома. Здесь я не дочь священника. Не та, за кем следят. Я просто человек.

Наклоняюсь за миской, и в этот момент второй щенок успевает лизнуть меня в нос.

Я начинаю смеяться.

Когда замечаешь такие простые моменты, мир перестаёт давить на плечи. Они как якоря — удерживают на плаву, не дают уйти под воду.

— Покой тебе теперь будет только сниться, Рекси. — Говорю я с нежностью, обращаясь к матери-овчарке, развалившейся в углу вольера.

Она лежит на спине, вытянув лапы в разные стороны. Грудь мерно вздымается, глаза полуприкрыты в блаженной полудрёме.

У неё на животе шрам после кесарева, тянущийся от рёбер к паху.

Смотрю на эту полосу и думаю: никому не даются трудности, которые он не сможет пройти. Мы все сильнее, чем нам кажется в моменты отчаяния.

Опускаюсь на колени рядом с Рекси. Достаю из кармана тюбик с обезболивающим гелем. Выдавливаю немного на пальцы и аккуратно касаясь, наношу на шрам. Прикрываю болезненное место локтем от буйных лап её щенков. Они снуют вокруг, не понимая, что маме нужно время, чтобы восстановиться.

— Скоро всё пройдёт, красавица. Ты справилась. Ты молодец. — Чешу её за ухом.

Как только гель начинает действовать и Рекси расслабляется, отряхиваю колени и закрываю вольер.

Малыши подпрыгивают, пытаясь дотянуться до моей руки сквозь калитку.

— Утром вернусь и принесу вкусняшки, как и обещала.

Поворачиваюсь и иду к выходу. По пути меня останавливает Дарина.

Она работает здесь на постоянной основе. У неё лёгкая походка и неизменная улыбка. Ярко-рыжая копна волос и зелёные глаза. Она как солнечный луч, пробившийся сквозь облака. Моё первое впечатление о ней полностью совпало с реальностью: такие люди держат любовь на своих плечах, и делятся ею с другими.

— Арин! Ты всё на сегодня? — Дарина идёт мне навстречу, вытирая руки о ткань фартука.

— К сожалению, да. — Отвечаю я. — Хотелось бы остаться подольше. Но сегодня служба в церкви.

Собственные слова оставляют на языке горький привкус.

Дарина моя единственная подруга. От нее нет осуждения или давления, только понимание. Это самое редкое, что у меня есть.

— Ты помогаешь тут по доброй воле. — Она кивает и задумчиво смотрит на клетки с котами. — Я думаю, тебе стоит подумать об учёбе на ветеринара в серьез, а не просто мечтать.

Одно предложение, и внутри всё замирает. Дарина вытягивает наружу то, о чём я боюсь думать вслух.

Пальцы начинают дрожать от предвкушения, когда я представляю: белый халат, животные на осмотре.

— Я очень хочу этого, подруга. — Искренне отвечаю, глядя ей в глаза. — Но наследие семьи никто не отменял. — Переступаю с ноги на ногу.

— Помню, помню. — Она слегка наклоняет голову, и на её губах появляется улыбка. Та, от которой вмиг на душе становится легче. — Может, всё-таки Патрик поймёт всё сам чуть позже.

Я замолкаю.

Мой отец — Патрик Келли. Он не понимает ничего, что выходит за рамки его убеждений. У него есть план. Точнее карта моей жизни, которую он нарисовал задолго до моего рождения. И в этой карте нет места ветеринарной клинике, шерсти животных и рукам, перепачканным в лекарствах.

Там есть церковь.

Там есть долг.

Там есть я — послушная, правильная, его наследница.

— Мне пора.

Я поднимаю ладонь, и Дарина хлопает по ней в дружеском жесте.

— До встречи, Арин. Увидимся.

Я направляюсь к выходу.

Выхожу на дорогу за территорию приюта. Камни скользят под подошвой, и я чувствую, как на лице непроизвольно появляется улыбка. Поднимаю голову на безоблачное небо. Ирландский ветер нежно касается кожи. Играет с прядями, выбившимися из хвоста.

Свобода.

Я закрываю глаза. Просто чтобы впитать этот момент. И до меня доносится шум реки из-за деревьев. Успокаивающий гул просачивается воспоминаниями из прошлого сквозь листву, сквозь ветер, сквозь годы.

Моменты прошлых лет приходят не картинкой, а ощущениями в теле. Я чувствую, как моя маленькая ладонь сжимается в другой — маминой. Мы гуляем вдоль берега. На мне смешное платье, которое она сшила ко дню рождения, и оно велико на размер. Она смеётся и говорит, что я вырасту.

Мы пускаем бумажные кораблики. Я смотрю, как их уносит течением, и мне кажется, что они плывут в другую страну, где всё по-другому. Мы танцуем босиком на мокрой траве. Мама кружит меня за руки, и мир вертится. Мы ныряем в реку вместе с другими детьми. И смеёмся, потому что это и есть счастье.

Простые игры. Лёгкие мечты.

Пока папа не видел.

Он осуждал всё это. Считал кощунством. Я помню его лицо, когда мы возвращались мокрые, счастливые, с листьями в волосах. Он молчал. Но его молчание было громче любых слов.

Мама понимала и знала, что он слишком строг в своих ограничениях, что его вера — это не столько любовь, сколько правила. Она не осуждала его в ответ, а просто брала меня за руку и уводила в те моменты, которые были только нашими.

Иногда счастье — это маленький бунт.

Проверяю время на телефоне. Экран загорается, цифры впиваются в сетчатку: пять минут. Всего пять минут, чтобы навестить прошлое.

Порыв ветра ударяет в лицо. Волосы развеваются, закрывают обзор. Но я не поправляю их. В этом движении вся свобода, что пульсирует внутри.

Я срываюсь с места и бегу к тому месту, где мама всё ещё держит меня за руку. К реке.

Тепло солнца переплетается с прохладой воды в воздухе. Они смешиваются, создавая тот самый ирландский коктейль, от которого кружится голова. Каждый шаг отдаётся в груди стуком сердца.

В этой вечной суете — между службами, приютами и долгом — есть место для тишины. Для памяти.

Мама учила, что счастье не надо заслуживать. Его надо просто взять, и спрятать в себе. Носить всегда с собой, как камушек в кармане.

Спускаюсь под мост. Здесь лежит срубленное дерево из года в год, превратившееся в импровизированную скамейку.

Я сажусь. Снимаю кроссовки. Носки касаются травы, а затем я опускаю ноги в реку.

Первое прикосновение воды перехватывает дыхание. Ласкает кожу, тепло поднимается выше по икрам. Я закрываю глаза. Запрокидываю голову назад.

Острая, почти болезненная любовь к миру сжимает сердце.

Несмотря на непринятие семейного долга, вера внутри меня есть. Она кричит. Но не та, о которой говорит отец. Моя вера — здесь.

Как можно допускать тёмные мысли здесь, когда вокруг столько света и красоты?

Нам разрешено видеть, чувствовать, слышать. Это уже чудо.

Треск ветки прерывает мое уединение. Я резко открываю глаза и осматриваюсь.

В нескольких метрах от меня к реке спускается парень.

Он держит в руках пакет из местного магазина, присаживается на корточки прямо у кромки воды. Набирает воду в ладони и резким движением умывается. Затем ведёт рукой к шее.

Мой взгляд падает на его кисть. Татуировка. Тонкий чёрный узор оплетает до костяшек.

Парень садится на камень и достаёт из пакета бургер. Начинает задумчиво жевать, глядя куда-то вдаль перед собой. В ушах наушники.

Я пользуюсь моментом и рассматриваю его.

Чёрная футболка облегает торс. Чёрные спортивные штаны, чёрные кроссовки. Он словно пытается слиться с тенями.

Строгие черты лица: чёткая линия челюсти, прямой нос, чуть сжатые губы. Ему примерно столько же, сколько мне.

Не трудно догадаться, что он пришёл сюда, чтобы побыть одному.

Два желания борются во мне: остаться незамеченной и понаблюдать за ним — или исчезнуть, пока он не обернулся.

Я выбираю второе.

Надеваю кроссовки, не завязывая шнурки, и медленно обхожу его по широкой дуге. Но вдруг он снимает наушники и оборачивается. В тот самый момент, когда я прохожу прямо за его спиной на расстоянии метров пяти.

Я замираю на месте. Он проходится по мне взглядом с ног до головы за долю секунды.

Чувствую себя прочитанной и мне становится не по себе.

Внутри зарождается пустота, но не моя. Она перетекает в грудь от него — через этот взгляд, через расстояние в несколько метров, через воздух, который вдруг стал слишком плотным. Она заполняет лёгкие, становится моей. Я впитываю её, как губка, и не могу остановиться.

Но я не отвожу глаз и узнаю его.

Шон Маккарти. Он недавно освободился из заключения в Корке.

В Ратморе все друг друга знают. Это неизбежно, когда население можно пересчитать по пальцам.

Обычно Шона я видела издалека. Мы даже не общались

— Извини, я не услышал тебя. Не хотел пугать. — Говорит он спокойно. С иронией, которая балансирует на грани искренности, что трудно понять, издевается или правда сожалеет.

— Ты меня не напугал. — Я прокашливаюсь. — Просто не ожидала, что ты заметишь меня. Мне показалось, что ты хочешь побыть один и… — На последнем слове замолкаю.

Уголок губ Шона дёргается в усмешке. Задумчивость сменяется чем-то более жёстким и колким. Я почти физически чувствую, как между нами вырастает стена.

— К чему это враньё, Келли? Почему нельзя просто признать, что относишься ко мне предвзято, как и все в Ратморе?

В его голосе явный вызов. Он бросает его мне, как перчатку, и ждёт, подниму ли я.

Внутри возникает странное ощущение: подтекст его слов несёт что-то важное. Это как когда человек нуждается в помощи, но молчит об этом, боясь остаться неуслышанным.

— Почему я должна к тебе так относиться? У каждого своё мнение. — Я скрещиваю руки на груди. — Я не знаю тебя так близко, чтобы делать выводы, какой ты человек.

— Странно, — отвечает он.

Одно слово повисает в воздухе. Оно не закрывает разговор, а открывает иное.

У меня срабатывает чутьё. Я вдруг понимаю: эта встреча — не случайность.

Мои планы меняются мгновенно.

Маккарти напоминает мне тех, кто приходит в церковь на исповедь. Они стоят в тени, прячут глаза. Их голоса срываются, когда они пытаются произнести правду вслух.

Не случайно именно сейчас я оказалась здесь.

Я подхожу к нему и присаживаюсь рядом на камень.

— Как ты? — спрашиваю я самый простой вопрос, какой только может быть.

Он смотрит перед собой. Ни единого движения. Абсолютное безразличие.

В моменте мне кажется, что Маккарти вообще не ответит. Что я так и останусь сидеть здесь, рядом с молчаливым парнем, чувствуя себя полной дурой.

Но Шон отвечает:

— Я провёл год в колонии. Как ты думаешь, как я?

Я знаю немного подробностей о том, что он связался с не той компанией. Но всё равно, когда тебе прямо говорят о таких вещах, становится не по себе. Думаю, любой предполагает, что происходит за стенами тюрьмы.

— Фергус и Аманда, уверена, счастливы, что ты наконец-то дома.

— Особенно отец. — Он усмехается без капли веселья.

Чуть наклоняется вперёд, кладёт пакет с едой на землю, и я замечаю, как его пальцы сжимаются на секунду, прежде чем отпустить. Словно он отпускает не пакет. А что-то более тяжёлое и значимое.

С недавнего времени его мама приходит на каждую службу в церковь. До этого у неё были проблемы с ногой, и она не выходила за территорию дома.

А вот его отца я вижу часто на протяжении нескольких лет. Мы встречаемся в продуктовом магазине по вечерам, когда я стою в очереди. Фергус всегда у кассы с неизменной бутылкой дешёвого виски. Всегда приветлив — улыбается, спрашивает, как дела.

— Твой отец славный, — говорю я.

— Славный? — Шон фыркает. Поворачивается на меня и смотрит в удивлении.

Кажется, что я сказала что-то абсурдное. Будто «славный» — самое оскорбительное слово, которое можно применить к его отцу.

— Ни разу не видела его злым. — Я выдерживаю его взгляд. Добавляю, тщательно подбирая слова. — Только… иногда кажется, что он очень устал.

Маккарти смотрит на меня изучающе. Пытается найти подвох. Трещину, за которой прячется лицемерие, фальшь, игра. А после неудачных поисков цокает и отворачивается, уставившись в серую гладь реки.

— Не люблю, когда называют вещи не своими именами, — бросает он.

— Ты много ворчишь. — Я наклоняю голову к нему, но Шон не реагирует. — Тебя что-то гложет?

Желваки на его скулах напрягаются. Брови хмурятся. Он игнорирует мой вопрос. Ответ на который мы оба и так знаем.

— Я вижу каждый день тех, кому нужно выговориться, — продолжаю я. — Каждый выходит после исповеди окрылённым. Я не священник, но могу выслушать.

Кладу руку ему на плечо. Лёгкое прикосновение, ничего не значащее. Но Маккарти реагирует остро.

Всё его внимание мгновенно переключается на мой жест. Шон смотрит на мою ладонь не отрываясь, словно для него это триггер. Немного медлит и поднимает на меня темный взгляд.

— Ты слишком «чистая» для того, чтобы чистить мне голову, — говорит он с издёвкой на выдохе.

— Я не говорю, что я… — Начинаю оправдываться, но прерываюсь.

Взгляд опускается на собственные колени. Спортивные штаны после уборки в приюте выглядят грязно. Неудачный контраст с тем, что он только что сказал.

— Если человек против, чтобы ему помогали, то ему ничто и никто не поможет, — говорю я мягко, несмотря на внутреннее закипающее раздражение в груди.

— Ты что-то типа морального компаса или кто? — Шон резким движением плеча сбрасывает мою руку. — Я не просил о помощи, особенно от здешней проповедницы. Я пришёл сюда просто немного отдохнуть после смены. — Каждое слово он цедит сквозь сжатые зубы.

Его зрачки расширяются. Светлые глаза кажутся почти чёрными, как вода в омуте — та, что не отражает дна.

Между нами ощутимо потрескивает напряжение. Я чувствую его кожей. Волоски на руках встают дыбом.

Его боль — не моя. Я не смогу её исцелить, если он сам не откроет дверь.

Мне становится невыносимо рядом с ним.

Это как биться об стену, заранее зная, что у тебя не хватит сил её пробить. Каждое слово отскакивает рикошетом, возвращаясь ко мне с утроенной силой.

Я фыркаю прямо ему в лицо. Пренебрежительный звук, полный нескрываемой злостью, вырывается сам собой.

Поднимаюсь и молча ухожу. Я иду быстро, не оглядываясь. Листва под ногами отлетает от кроссовок в стороны при каждом шаге. Злость просыпается с новой силой. Я стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Останавливаюсь уже на дороге. Рука покоится на груди со стороны сердца. Оно колотится, желая вырваться наружу.

Глубокий вдох. Оборачиваюсь назад.

Маккарти сидит на том же месте, и продолжает неотрывно смотреть на реку.

Никогда раньше не ощущала подобного. В сознательном возрасте точно нет. Эта смесь злости, любопытства и странной, тянущей боли за другого человека.

Вдруг телефон в кармане начинает звонит. Вибрация отдаётся в бедро, выдёргивая меня из раздумий.

Отец.

— Арин, где ты? — Его голос звучит взволнованно, с той знакомой ноткой недовольства, которая появляется, когда я выхожу за рамки.

— Уже бегу, пап. — Прижимаю телефон к уху и срываюсь с места. Бросаю прощальный взгляд на берег мельком через плечо.

— Не опаздывай.

Короткие гудки.

Убираю телефон в карман и ускоряюсь. Стараюсь догнать упущенные минуты.

Я переключилась на проблемы Маккарти и забыла о своей ответственности. О долге, давящем на плечи тяжелее любого груза.