Глава 1

Смерть

Даменсток, 2 августа, 1044 год

Время 17:13

Литературный клуб «Зелёная лампа»

Агнец решил окончить жизнь самоубийством.

Ничего уже не прельщало его: ни семья, ни друзья, коих на самом деле не было, ни еда, ни любовь, ни карьера, ни работа писателя, ни хобби художника, – ничего уже не держало его в этом бренном мире. Ничего не приносило удовольствия, как это было пару месяцев назад, когда он еле-еле держался за свою жалкую жизнь и руками, и ногами и бился в попытках доказать себе, что жизнь – величайший подарок судьбы, который нужно беречь и которым надо наслаждаться сполна, пока есть время. Однако одновременно с этим он считал, что его время вышло и пора отправляться в мир иной, покоиться глубоко под матушкой-землёй.

Он правда пытался наслаждаться жизнью и жить, ощущать землю под ногами, набирать в грудь свежий воздух и любоваться прекрасными видами родного города и природы, вдохновляться их живописностью, как творец, и жить, жить! Однако попытки эти были ничтожно слабы и, подобно свече, с каждым днём сгорали дотла. Ему было тяжело даже вставать по утрам, открывать глаза, умываться, чистить зубы, завтракать и садиться за работу; тело наливалось свинцом, желудок заполонялся пустотой до тошноты и всё, что он мог делать, проснувшись, – лежать, смотреть в потолок и думать о том, когда это всё закончится, воображая свою активную деятельность, на которую не хватало сил. У него ни на что уже не осталось сил.

Агнец хотел закрыть глаза, чтобы никогда не проснуться; хотел, чтобы его погребли и простились с ним раз и навсегда, чтобы его вовсе забыли и вычеркнули из истории (хотя он всё равно оставил весьма большой след в литературе и в художественном искусстве и ничем не смог бы его стереть). Если поначалу он приписывал слабость лености, то с каждым прожитым днём понимал, что его охватил дурной недуг, чьё лечение – смерть, и никакие доктора ему не помогут, никакие травы или лекарства не подействуют.

Конечно, он здраво осознавал, что смерть – не выход, что надо бороться до конца и не предаваться дурным мыслям, отбиваться от них и быть крепче, но думы о кончине привлекали всё сильнее, нежели думы о жизни. В разваливающейся колеснице жизни Агнца уже не было радости, не было печали, – существовала лишь непроглядная тьма и бесконечная карусель однообразных дней. И он с удовольствием представлял свою смерть; представлял, как лежит там, глубоко под землёй и, смежив уставшие веки, отдыхает от жизненной суеты.

Недавно он даже съездил в соседний городок и пробыл там целую неделю, заполняя дни различными экскурсиями, лекциями, походами по магазинам и прогулками. Однако обновление вида ему не помогло, и он в ещё большем трауре вернулся в столицу.

Агнец пытался с головой окунуться в ранее любимую работу и писать, пока не устанет рука, пока не отяжелеет голова, пока не заколет спину, трудиться денно и нощно, но работа совсем не шла: идеи сюжетов ему не нравились, слова не складывались в предложения, и он, ненавидя себя, в приступе безудержной истерии рвал черновики и сжигал исписанные лепестки творческого, но гниющего древа в тазу. «Ничего не выходит!» – мысленно вопил он от отчаяния.

Агнец пытался влиться в художественную стезю, но вместо удовольствия получил в подарок от судьбы выгорание. В гневных припадках, когда у него ничего не выходило, он рвал полотна и комкал бумагу, ломал кисти и бросался в стены палитрой, пинал мольберт и бился головой о стол.

Он окончательно впал в отчаяние: ненавидел своё прошлое, невзлюбил настоящее и не видел будущего, потому он решил всё бросить и с разбегу кинуться в объятия так манящей смерти! Однако даже смерть оказалась для него тяжела и непосильна.

Агнец пытался броситься под машину, но как назло машины с бранящимися водителями вовремя останавливались или сердобольные люди не давали ему лечь под колёса; давился горсткой таблеток, но они вылезали из него вместе с рвотой и не хотели отравлять слишком здоровый организм; резался, но кровь тут же чудесным образом сворачивалась, несмотря на глубины порезов; думал выпрыгнуть из окна, но его останавливала мысль о том, что если его распластанное по асфальту тело увидят дети и сломают себе психику, то, коли он выживет, никогда себе этого не простит, – в общем, жизнь перестала его ласкать, и даже смерть повернулась к нему спиной.

Нет, вы не подумайте, что Агнец всю жизнь был отчаянным самоубийцей! На людях он всегда казался весёлым, энергичным, отзывчивым и доброй души человеком, который, казалось, стойко выдерживает любые жизненные испытания и помогает остальным так же держаться на плаву, чтобы жить и наслаждаться каждым прожитым днем!.. Но всё это – лишь образ, который все любили за душевность и сердобольность; его любили за то, что он всегда приходил на помощь, поддерживал, никогда ни с кем не ругался, никого не обижал, не унижал и мог поделиться дельным советом.

Агнец устал притворяться жизнерадостным, ведь на самом деле он таким не являлся, потому на неделю заперся дома, не выходил на связь и лежал в постели, проклиная своё бессилие перед проклятой душевной болезнью. Конечно, порой приходилось отвечать знакомым, чтобы о нём не беспокоились, но делалось всё это с трудом, неохотой. Ему просто хотелось молчаливо и бесследно исчезнуть из этого мира, никого не потревожив; хотелось зарыться в тёплую бархатную землю, слушать, как шуршит трава над головой, и как вороны поют о нём умершем.

Что до внешности Агнца, то это был действительно агнец в человеческом обличии: чисто-белые волосы его формой и завитком походили на воздушный зефир, светлый пушок ресниц ярко сверкал на фоне чёрных кругов вокруг голубых потухших глаз, кожа сверкала белизной. Нос был вздёрнут, губы – бледные, тонкие, уши – острые, черты лица – мягкие. Телосложением он был тощ и слаб, а одевался всегда в белые костюмы с пёстрыми галстуками-бабочками, за что коллеги прозвали его «святым прозаиком» (даже писательский псевдоним его был «Агнец Божий»). Однако было кое-что, что выбивалось из его миловидного мальчишечьего облика – утробный басистый голос, который своей бархатистостью поражал многих и даже покорял девичьи сердца. Гордился ли им сам Агнец? Не особо. Он вообще собой не гордился, будем честны.

Самое важное решение в своей жизни он принял, пока сидел за столом в литературном клубе «Зелёная лампа» в окружении творческих приятелей: прозаика Луи Девиля, поэта Матвея Крутенко и прозаика-критика Иосифа Эпикура.

Луи Девиль был приезжим автором, решившим покорить великий Яоки, и самым младшим в компании: ему только-только исполнилось двадцать три года. Это был свежий и добродушный, но чрезмерно самоуверенный и упёртый юноша с тёмными волнистыми волосами, собранными в два хвостика по бокам, мягкими чертами лица, округлыми густыми бровями и крупными малахитовыми глазами. Одевался он всегда в одно и то же: чёрный плащ с капюшоном, что на груди превращались в лацканы, белую блузку с воротом, коричневые палаццо и кроссовки. Говорил он ломано и любил играться с иностранными фразочками, отчего не все его всегда понимали. Помимо прочего он очень любил споры и спорил настолько рьяно, что иностранные слова мешались друг с другом, превращаясь в кашу, пена блестела на тонких губах, брови почти скрещивались в переносице, а глаза сверкали пламенем азарта. В творческой стезе Луи прославился спорными сюжетами и необъятной галереей различных персонажей, коих он наделял чрезмерной карикатурностью и часто высмеивал.

Тридцатилетний Матвей Крутенко привлекал внимание своей эпатажной внешностью и весьма нахальным поведением. Его все знали, но не все уважали и любили; с ним постоянно ругались из-за его острых словечек и выходок: то он кого-то мог дёрнуть за нос, то с кем-то подерётся, то кого-то ущипнёт за бока и больно потянет за щёки – в общем, он шалил, как злобный ребёнок, и за шалости его прозвали «Матвейка-шебушейка». Выглядел он под стать своему поведению: закрученные у лица, подобно бакенбардам, большие локоны ярко-красных волос сверкали огнём, скрывавшие его узкие глаза тёмные квадратные очки, вечно поднятая вверх одна бровь и нахмуренная вторая. Но ещё больше на него обращали внимание из-за одежды. Матвей до безумия обожал асимметрию: то поднимет один лацкан пиджака, то одну сторону рубашечного ворота, то одну штанину завернёт и гордо ходил в таких, зачастую, нелепых одеяниях. И в своих произведениях он из раза в раз поднимал животрепещущие темы и колко высказывался о них, заставляя критиков и читателей трещать от переизбытка различных эмоций.

Иосиф Эпикур был вторым после Агнца по молчаливости человеком. Его мало кто знал в творческом мире, но знающие уважали его за глубокие размышления на сложные и важные темы. Характером он был спокоен и рассудителен, всегда прерывал чужие ссоры на корню и выступал третьим лицом в конфликтах, отыгрывая роль «судьи». Внешне это был тридцатиоднолетний мужчина с длинной смоляной тройной бородкой и усами, густыми пышными иссиня-чёрными волосами, голубыми «грустными» глазами (веки его были опущены, создавая печальный взор) и бледной кожей, ибо он из-за чувствительной кожи в любую погоду гулял под чёрным зонтом. Одевался он всегда стильно, и на сей раз не поскупился на образ: на нём была синяя рубашка с диковинным воротом, широкими рукавами-фонарями и длинными манжетами с золотистыми запонками, охристые брюки на бордовых подтяжках и лакированные туфли на небольшом каблучке. Порой на нос он цеплял пенсне, превращающее его в мудрого старца.

После игры в карты, четвёрка решила взяться за обсуждение щекотливых тем и первое, к чему они обратились, была тема жизни и смерти. Агнец, сидевший по другую сторону стола от коллег, молчаливо слушал их доводы, погружаясь в мрачные думы, и всякий раз возвращался к страшной мечте о смерти.

– На самом деле смерть – очень страшная вещь, – сказал Луи с циничной улыбкой. – Ах, если бы сейчас учёные создать пилюлю для вечной жизни! М-м...

– А ты что, смерти боишься? – усмехнулся Матвей.

– Да, честно, я бояться смерти и не хотеть умирать, поэтому, если появится возможность обрести не смерть, я быть первым в рядах испытуемых!

– Господи, ну зачем бояться смерти? Это естественный процесс, все мы когда-нибудь будем гнить под землёй! Вообще, по моему скромному мнению, смерть – самая справедливая вещь в мире! Её никому не избежать, потому смерть накажет всех, кто её достоин.

– Смерть нам не страшна, ибо пока есть мы, смерти нет, а если есть смерть, то уже нет нас, – добавил стоящий возле него критик Эпикур.

– Ага, верно. Но, Матуэйка, а как же добрые люди? – спросил Луи.

– Ну не бывает полностью добрых людей, поэтому смерть карает всех, всех, всех! И даже добрых, казалось бы, людей. Вот я, к примеру, совсем не добрый и признаю это, я даже горжусь этим, так как все слепо стремятся к доброте, а я к ней не стремлюсь и вообще веду себя так, каким меня мать родила, то есть я искренен в отличие от тех лжецов, которых поощряет наше гнилое общество! И ты, Луи, совсем не добрый, и ты, Иосиф, тоже; я уверен, ваши мысли очень, очень черны.

– Всё быть может, – пожал Девиль плечами. – А Агнец? Он тоже зло?