Цитаты из книг автора «Сальвадор Дали»

С младых ногтей, с раннего детства у меня была вредная наклонность считать себя отличным от всех прочих смертных. Да и сейчас мне прекрасно удается оставаться в этой убежденности. 27-е

Эта уверенность наполнила меня живейшей ребяческой радостью, тем более что этой весной я чувствую себя омолодившимся во всех отношениях.

Они терпеть не могли анусы! Я же хитроумно преподносил им массы старательно замаскированных анусов, по преимуществу анусов коварно макиавеллиевских.

Мой аскетизм производил на него такое впечатление, что во время пребывания у нас в Порт-Льигате он, подражая мне, жил как отшельник. Вставал еще раньше меня, до восхода солнца, и целые дни проводил голышом в оливковой роще под самым жестким и самым лазурным небом во всем Средиземноморье, самым полуденно экстремистским во всей смертоносно экстремистской Испании. Он любил меня больше всех своих друзей, но мне все-таки предпочитал Галу, которую, как и я, называл оливой, и неоднократно повторял, что, если не найдет свою Галу, свою оливу, жизнь его обязательно кончится трагически.

я был единственный, кто сразу же объявил о ней: первым делом ликвидировать всех писателей и художников, кто хоть что-то собой представляет, а в особенности тех, кто способен высказать или поддержать мало-мальски новую, ниспровергающую, а следовательно, революционную идею. Эти конгрессы – странные чудовищные явления, окруженные уже по самой своей природе кулисами, в которых ползают существа совершенно особого психологического склада, то есть личности скользкие и пресмыкающиеся. О Бретоне можно говорить все, что угодно, но прежде всего он человек цельный и несгибаемый, как Андреевский крест. В любых кулисах, а особенно в кулисах подобных конгрессов, он очень скоро становится самой неудобной и неприспосабливающейся фигурой из всех оказавшихся там «случайных элементов». Он не способен ни пресмыкаться, ни вжиматься в стену. И это стало одной из главных причин, по которой сюрреалистский крестовый поход не допустили даже на порог Ассоциации революционных писателей и художников, что я, кстати сказать, и предвидел, не слишком для этого напрягая мозг.

Как раз только что в Берлине на руках у Евы Браун умер в совершенно вагнерианском стиле Гитлер. Узнав эту новость, я размышлял семнадцать минут , прежде чем принял окончательное решение: отныне Сальвадор Дали станет величайшей куртизанкой своего времени

у картины этой – как, кстати, и у всего моего творчества, о чем я не устану твердить до конца своих дней, – не было никакой сознательной политической подкладки.

А вот сверхчеловеком для меня предназначено было стать даже не женщине, а сверхженщине, которую зовут Гала.

И напротив, поражаюсь тому, сколь мало внимания в философском и метафизическом смысле человеческий разум уделяет бесконечно важной проблеме экскрементов. А уж до чего становится не по себе, когда понимаешь, что выдающиеся люди в большинстве своем отправляют свои естественные надобности совершенно так же, как все прочие. В тот день, когда я напишу всеобъемлющий трактат на эту тему, это будет, стопроцентно в том уверен, потрясение для всего мира. Трактат этот, кстати, будет полной противоположностью памфлета Свифта о нужниках.

Икрой и шампанским вас угощают совершенно бесплатно чрезвычайно изысканные и благоухающие великолепными духами дамы в гостиных с прекраснейшей обстановкой. Но для этого надо быть полной противоположностью вам, осмелившемуся явиться с трауром под ногтями к Дали, который принял вас в мундире. Так что ступайте зарабатывать себе на фасоль. Это как раз по вам. К тому же, с вашим сморщенным личиком, выглядите вы точь-в-точь как преждевременно усохшая фасолина. А что до шпинатного цвета вашей рубашки, то она является явным и несомненным признаком тех, кто состарился до времени, и прирожденных неудачников.