Тут я перестала осознавать себя — вдруг забыла, как выглядят мое лицо и тело. Будто кто-то взял ластик и аккуратно меня стер. Это было удивительно и даже приятно, но еще я заметила, что замерзла и, наверное, дрожу.
Люди то и дело говорят, что я на кого-то похожа, сказала я. А потом посмотришь на этого «кого-то» — и он настолько невзрачный, что надо притворяться, будто не обиделась.
Маму бесило, что я не превозношу отца, словно он мой благодетель или местная знаменитость, а отношусь к нему как к обычному человеку. Ее раздражение выплескивалось на меня, но оно предназначалось также и отцу — ведь он не смог внушить к себе уважение, а ей этого хотелось.
Ты ведь умереть можешь, думала я, и в тот момент это была приятная утешительная мысль. Я воображала смерть как рубильник, отключающий весь шум и всякую боль, прекращающий все.
С самомнением у меня всегда было непросто. Я знала, что интеллектуальные достижения — не повод считать себя лучше других, но когда в моей жизни случалось что-то плохое, меня утешала мысль, что я очень умная.
Я знала, что интеллектуальные достижения — не повод считать себя лучше других, но когда в моей жизни случалось что-то плохое, меня утешала мысль, что я очень умная