Пролог

Подъезд встретил привычной вонью — смесью кошачьей мочи и дешевого табака. Хрущевка дышала сыростью, которую не выдували даже открытые настежь двери. Под ногами сухо хрустнуло.

— Опять наркоманы шприцов накидали, — проворчала Эмма Фадеевна, усталая после ночного дежурства. Она ворчливо покосилась в сторону соседа с первого этажа, но, вспомнив его почти детское, быстро состарившееся лицо, лишь вздохнула. — Бедные дети, за что с вами так…

Подниматься на третий этаж с пакетом было тяжело — лифта не было. Со второго этажа пахнуло свежемолотым кофе.

Интересно, а Каринка хоть яичницу додумалась пожарить, — подумала она, — или после очередных гулянок так и завалилась спать? Ох, Каринка-Каринка…

Медсестра шла медленно, одной рукой держась за перила. В пакете — недельный запас, купленный на сегодняшний аванс. Зарабатывать становилось все труднее, а внучка тратила все деньги на косметику и новомодные гаджеты, будто это шоколадные батончики.

Ночная смена вымотала, но ощущение дома всегда грело — пусть скромного, пусть старого, но родного.

Она улыбнулась заранее. Карина, конечно, опять проспит. Опять не услышит, как она возится на кухне. Девчонка… вся в мать. Добрая. И горячая слишком. Одни парни на уме.

Замок щелкнул привычно мягко — будто обрадовался возвращению хозяйки. Она толкнула дверь плечом и шагнула внутрь.

Тишина встретила не пустотой.

Тишина встретила… звуком. Очень тихим. Едва слышным. Как будто воздух потрескивал. Как комбинация, когда ее снимаешь. Или как отклеивающиеся обои…

И запах палаты тяжелобольных. Знакомая до тошноты смесь пота, мочи… и тихой смерти.

Эмма Фадеевна привычно позвала:

— Кариша?..

Ответа не было.

Все вокруг было неправильно. Воздух как будто стал плотнее. Он не пускал, сопротивлялся.

Медсестра делала шаг. Потом еще один.

Прошла в коридор.

И увидела.

Карина сидела на полу, прислонившись спиной к стене.

Спокойно. Неподвижно.

Сначала бабушка даже облегченно выдохнула:

— Напугала ты меня…

И только потом заметила.

Эмма Фадеевна замерла. В нос ударил едкий чужой запах. Теперь она различила — озон и гарь паленых волос. И запах смерти. Но не такой смерти, как больнице, не тихий уход, а кончина молодого полного сил существа.

— Что… Ох…

Она замолчала, ее морщинистая ладонь прикрыла рот.

Над головой внучки стояло марево — не дым, а колебание воздуха, будто от раскаленного асфальта. Волосы Карины поседели у корней и закрутились сухими, ломкими кольцами.

Кожа, всегда нежная, светло-оливковая, теперь была серо-лиловой. Мертвенно-матовой.

И самое страшное — на ее плече.

На обнаженном плече четко, дьявольски аккуратно, будто сделано лазером — темнел рисунок. Сантиметров пять, не более… Но он был!

Не родинка. Не след удара.

Ожог. Печать. Клеймо!

А на нем — чудовище. Рогатое, с топором в руке и козлиными ногами. Оно выглядело пугающе четким, будто его нанесли в типографии, а не выжгли на живом теле. Рогатая тварь с топором.

Эмма Фадеевна видела похожих страшилищ на обложках фэнтези-книг или в картинках, что Карина иногда листала в телефоне. Но там это была просто краска. Здесь же монстр врос в плоть ее девочки, став ее частью.

Пальцы бабушки дрогнули. Рука метнулась к серебряному крестику на груди.

— Бес! — вырвалось из пересохшего рта. Эмма Фадеевна кричала, но могла только хрипеть. — Бес!!

Сетка с покупками выскользнула, бутылка с молоком ударилась о пол и разнеслась липкой белой лужей. Хлеб упал рядом. Покатилось одинокое яблоко. Все это случилось как будто не здесь. Где-то далеко.

Она вновь открыла рот, чтобы закричать. Но голос не вышел. Лишь тихий сип сорвался с горла.

— Карри, что ты натворила?

***

Пришла в себя Эмма Фадеевна сразу, едва почувствовала резкий запах нашатыря — уж его она по долгу службы хорошо знала.

Огляделась. Она в своей квартире, вокруг множество незнакомых людей...

— Попейте, — в руку Эммы Фадеевны ткнулась чашка с водой.

Ее чашка?.. Почему она в руках чужого человека? Что он…они делают в ее квартире? И почему она на полу? Что вообще, происходит?

Эмма Фадеевна сосредоточила взгляд на предлагавшего воду.

Перед ней на корточках сидел грузный мужчина. Тяжелый подбородок, помятый пиджак и неестественно большие, будто чужие, уши. Он дождался, пока она сделает глоток, и только тогда достал из кармана красную книжечку. Раскрыл ее перед самым лицом женщины, давая рассмотреть печать и фото.

— Я — старший следователь Порывайко, Виктор Емельянович, — произнес он четко, выделяя каждое слово, как будто вбивал гвозди. — Эмма Фадеевна, я понимаю, что вам сейчас не до меня. Но мне нужно знать: кто-то посторонний в квартиру заходил? Карина кого-то ждала?

— Карри... Моя девочка...

Следователь Порывайко тяжело поднялся с корточек. Он был человеком опытным, видел и бытовуху, и разборки, но сейчас его лицо приобрело землистый оттенок. Он не знал, как протоколировать "марево" и "седые волосы" у двадцатилетней девчонки.

— Эмма Фадеевна, крепитесь, — Порывайко решил сразу перейти к делу: формальности сейчас казались кощунством. — Ключи у кого еще были? Внучка на что-то жаловалась?

— Что с моей внучкой?

Следователь поднял глаза на подошедшего мужчину.

Тот только пожал плечами.

— Следов взлома нет. Как и присутствия кого-либо постороннего. Следов насилия... внешне не выявлено. Может лабораторное исследование что-нибудь даст, но пока... разве что только Рекс что-нибудь найдет.

— Валерий Семеныч, давай своего ветерана, — Порывайко обернулся к кинологу, стараясь не смотреть на серо-лиловое лицо Карины. — Может, хоть пес поймет, что за чертовщина здесь произошла?

Кинолог коротко скомандовал, но опытный пес замер на пороге комнаты. Упершись, он не рычал — наоборот, пятился, скребя когтями по линолеуму. Шерсть на загривке встала дыбом.

— Рекс, искать! — старшина дернул сильнее.

Рекс припал к полу, и из его горла вырвался тихий, жалобный вой — звук чисто животного, дочеловеческого ужаса. Он смотрел не на тело, а чуть выше, туда, где воздух все еще едва заметно дрожал, искажая очертания стены, словно над раскаленным гудроном.

Кинолог, теряя терпение, схватил за ошейник. Рекс взвизгнул — пронзительно, как от удара, — и рванулся прочь, волоча за собой хозяина.

— Что с ним? — поморщился Порывайко. — Чего он...

— Впервые такое, — перебил его кинолог, с трудом удерживая рвущуюся собаку. — Он боится. Не знаю, чего, но он в ужасе!

Порывайко молча обвел взглядом комнату, труп, марево. Его лицо, и без того землистое, потемнело.

— Да что здесь творится, мать вашу?