ГЛАВА 2. РУКИ В ВОДЕ

Ночь прошла, как всегда. Литвинов спал плохо. Он ворочался, сбивал одеяло, просыпался от того, что сердце колотилось, и он не мог понять почему. Потом засыпал снова. И снова просыпался. В голове была каша. Он не мог выкинуть из неё образ женщины у фонтана. Её руки. Её глаза.

В 7:15 он встал, как всегда. Сходил в ванную. Почистил зубы. Поставил щётку щетиной вниз. Как всегда. Кофе. Как всегда. Чёрный, без сахара. Как всегда.

Но в этот раз он заметил вкус. Горечь. Сильная, резкая, неприятная. Он поморщился и вылил остатки в раковину.

На работу он шёл медленнее, чем обычно. Смотрел по сторонам. Люди шли на работу, везли детей в школу, покупали хлеб в ларьках. Всё как всегда. Только он сегодня был не как всегда. Он не знал, что с ним.

Он зашёл в кабинет, включил компьютер. Заставка с облаками загорелась, потом погасла. Он открыл почту. Новых писем не было. Он открыл документ с расчётами по парку. Посмотрел на цифры. Они были правильными. Он закрыл документ.

Он снова взял планшет. На экране была инструкция: «Провести фотофиксацию объектов, подлежащих сносу. Сделать не менее 15 снимков. Составить акт».

Он не сделал ни одного снимка вчера. Надо было идти снова.

Он вышел из кабинета. В коридоре он встретил Ирину.

Она шла навстречу, и весь коридор изменился. Свет стал ярче, краски — насыщеннее, даже запах казённой бумаги отступил перед её духами — терпкими, сладкими, чуть пряными. Она была в чёрном платье, которое сидело на ней так, будто было сшито специально для этого коридора. Длинные каштановые волосы, крупные серьги, ярко-красная помада.

Ирина была из Москвы. Она приезжала в город N. по делам, и всё здесь вращалось вокруг неё, когда она появлялась. Она была красивой той красотой, которая не просит разрешения, которая просто заявляет о себе. Красотой женщины, которая знает, чего хочет, и берёт это без сомнений.

— Литвинов! — она улыбнулась ему, и улыбка была ослепительной. — Живой свидетель застоя. Как дела? Парк наш подписал?

Он остановился. Она была близко — слишком близко. Он чувствовал её запах, видел линию губ, блеск в глазах. Она была как удар тока. Как электричество, от которого немеет язык.

— Сегодня подпишу, — ответил он.

— Молодец, — она легко коснулась его плеча. — Ты всегда был надёжным. Я ценю это. В Москве таких, как ты, — раз-два и обчёлся.

Она говорила о Москве так, будто это был рай. Будто всё, что происходило в городе N., было лишь предисловием к настоящей жизни, которая где-то там, за пределами серого неба и мокрых трамваев.

— Мы устроим там настоящий проект, — продолжила она. — Торговый центр, стекло, алюминий, подсветка. Никакой этой... как её... унылости. Ты же хочешь жить в нормальном городе, Литвинов? Ну, ответь.

Она смотрела на него. Он хотел сказать «да». Он открыл рот, чтобы сказать «да». Потому что это было правильно. Потому что это было логично. Потому что она была красивой, а красивые женщины говорят правильные вещи.

Но он вспомнил руки в воде. Красные. Холодные. Без маникюра. Без перчаток.

— Я… — начал он.

— Всё, — она легко хлопнула его по плечу. — Ты серьёзный парень, Литвинов. Не переживай, мы всё решим. Иди, работай.

Она ушла. Шаг её каблуков отдавался в коридоре, как удары сердца, которые стучат громче собственных мыслей. Литвинов стоял несколько секунд, глядя ей вслед. Потом развернулся и пошёл к выходу.

Он знал, что не должен идти в парк. Он знал, что должен подписать бумаги и забыть. Но он шёл.

Он вошёл в парк снова.

Тишина была та же. Гравий хрустел под ногами. Прошлогодние листья пахли гнилью и чем-то сладким. Он прошёл по аллее до фонтана.

Она была там.

Та же женщина. Тот же светлый плащ. Она сидела на скамейке рядом с фонтаном и ела яблоко. Рядом на скамейке лежала книга — старая, в потёртой обложке. Он не видел названия.

Она не удивилась, увидев его. Она просто подняла глаза и сказала:

— Ты вернулся.

Он не знал, что ответить. Он просто подошёл и сел на другой конец скамейки. Не близко. Но недалеко.

— Я не спросил твоего имени, — сказал он.

— Ты и не должен был, — ответила она.

Это сбило его с толку. Он привык к объяснениям, к формулировкам, к структуре. А здесь была просто тишина. И яблоко. И она.

— Татьяна, — сказала она через минуту.

Она откусила от яблока. С хрустом. Сок выступил на губе. Она не вытерла его. Просто сидела и жевала, глядя на пустой фонтан.

— Зачем ты сюда ходишь? — спросил он.

Она посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Я не помню, — сказала она. — Я просто хожу. Наверное, чтобы быть здесь. Пока есть где быть.

— А что будет, когда снесут?

Она пожала плечами. Жест был лёгким, почти небрежным. Но что-то в нём было такое... смиренное. Как у человека, который уже знает ответ, но не хочет его произносить.

— Я перестану сюда ходить. И стану чуть меньше себя.

Он смотрел на неё. Она доела яблоко. Огрызок положила на скамейку. Достала из кармана бумажный платок и медленно, тщательно вытерла пальцы.

— Ты из мэрии? — спросила она.

— Да, — он кивнул.

— Ты будешь подписывать бумаги? — она не смотрела на него, но он чувствовал, как она ждёт ответа.

— Да, — сказал он.

Повисла пауза. Она посмотрела на фонтан.

— Он был красивым, — сказала она. — Раньше. Там был мальчик с рыбой. Я думала, он поймал её. А потом, уже взрослой, я поняла, что он её не поймал. Он просто держит. И она уплывёт, если он разожмёт руки. Наверное, он боится разжать руки. Боится, что она уплывёт. Но она уже мёртвая.

Литвинов смотрел на статую. Мальчик без головы, рыба без хвоста. Вода зелёная, неподвижная.

— Ты думаешь, он держит её потому, что боится? — спросил он.

Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Тихо. Спокойно.

— Я думаю, он держит её, потому что не знает, что делать, если разожмёт руки, — сказала она. — Пустота страшнее, чем мёртвая рыба.

Он хотел сказать что-то. Что-то умное, правильное. Что-то, что доказывало бы, что он понимает. Но он ничего не сказал.

Она встала. Собрала ведро, тряпку, книгу. И пошла к выходу.

— Татьяна, — окликнул он.

Она обернулась.

— Я… — начал он. — Я приду завтра.

Она не улыбнулась. Но в её глазах что-то дрогнуло. Что-то тёплое, почти незаметное.

— Я буду здесь, — сказала она. — Я всегда здесь.

Она ушла.

Литвинов остался один. Он сидел на скамейке и смотрел на фонтан, на зелёную воду, на статую без головы. И думал о том, что она сказала про мальчика.

«Он боится разжать руки».

Литвинов посмотрел на свои руки. Руки чиновника. Руки, которые подписывают документы и ставят щётку в стакан. Руки, которые не держат рыбу, потому что боятся, что рыба уплывёт. А может быть, боятся, что она останется живой, и тогда придётся заботиться о ней.

«Пустота страшнее, чем мёртвая рыба».

Он закрыл глаза. И в темноте увидел её. Руки в воде, красные, холодные, живые. И почувствовал, как что-то внутри него, что-то, что он считал мёртвым, зашевелилось. Больно. Страшно. Но зашевелилось.

Он вернулся в мэрию поздно. Кабинет был пуст. На столе лежали бумаги. Документы на подпись.

Он сел, взял ручку, открыл папку. Взял документ.

И замер.

Ручка была в руке. Но он не мог написать. Не мог.

Он смотрел на бумагу, на сухие строчки. «Акт о сносе объекта культурного наследия»… «торговый центр»… «прибыль»…

Слова были правильными. Логичными. Практичными. Ирина — красота, деньги, лёгкость. Потугин — мудрость, правильность, порядок.

«Он боится разжать руки».

Он убрал ручку. Закрыл папку.

Ночью он лежал на диване. За окном шумел город. Трамваи давно не ходили. Было тихо. Только редкие машины проезжали по мокрой улице, оставляя за собой след, который исчезал через секунду.